Читать книгу 📗 Лотосы Храмовой Горы (СИ) - Хонихоев Виталий » Страница 10

— Прошу прошения. — гудит голос рядом, и я вздрагиваю от того, что совсем забыла про Алого Великана, сидящего рядом. Он встает, поднимается медленно, но без той неуклюжей торопливости, которой обычно выдает себя большой человек в тесном месте; он поднимается так, как поднимается не воин даже, а гора, — сперва упирается ладонью в колено, потом выпрямляет спину, потом уже ноги, — и я вижу, как по залу проходит волна внимания: всех, кто сидел, — по всем; и всех, кто стоял у стен, как напрягаются руки на древках.

— Господин Инну. — продолжает рокотать Мицусада, он подбирает слова медленно, с теми самыми долгими паузами, которые положены беседе возвышенных людей, — и от этих пауз его фраза становится как будто бы прочнее, его слова ложатся друг на друга как каменная плита, на которую кладут ещё одну каменную плиту. И еще одну. — Смею заметить, что пребывание наше здесь — не мятеж и не война; мы выполняем приказ нашей наставницы, Госпожи Такэда, а Госпожа Такэда была назначена на эту должность самой Императрицей, что же до нас, то «Алые Нобори» — верные слуги законного и действующего Императора; ибо в этой стране только один законный Император и он же — действующий, и Три Драгоценности — Меч, Яшма и Зерцало — находятся в одних руках и стоят в одном месте, и то место — не монастырь.

Он не говорит: «Император». Он не говорит имени, тут стараются не называть Императора по имени, это может позволить себе Ширакава, но не сотник «Алых Нобори».

Но он говорит — «в монастыре Три Драгоценности не стоят», — и это намек, такой же точенный и отполированный, как лезвия нагинат, блестящих в свете свечей и масляных лампад.

В зале становится тихо, так тихо, что я снова слышу, как потрескивает фитиль в лампе, слышу, как у Судзуны-но Кими перехватывает дыхание. Почему-то я уверена, что этот чертов Сякухати прямо сейчас улыбается.

Старый Дракон Ширакава смотрит на Мицусаду через стол, не мигая, — долго. Секунду, две, три; за это время где-то за стеной, в коридоре, опять переступают с ноги на ногу, и мне кажется, что за эти три секунды я успеваю пережить вечность, прикидывая мои пять быстрых шагов бегом прямо к возвышению, готовясь пробежать прямо по столику и — прыгнуть. Схватить его за складки драгоценной парчи на груди, выхватив нож из-за пояса. Я смотрю в это белое лицо с кустистыми бровями, ожидая команды «взять их!», вот тогда-то я и рвану с места… никто в этом мире не закует меня в железо, я не собираюсь ждать своей смерти покорно как овечка на бойне.

Брови Старого Императора сходятся, кожа на переносице собирается в две поперечные складки, губы поджимаются в извечную свою гримасу недовольства, и я понимаю: сейчас. Сейчас… я напрягаюсь как пружина, готовая выстрелить вперед в рывке, лишь бы циновки под ногами назад не ушли…

И тут Ширакава начал хохотать. Хохочет он так, как хохотал бы человек, который смеется впервые за много лет и уже забыл, как это делается: сперва издает какой-то звук, похожий на кашель, будто в горле у него застряла косточка, потом косточка вылетает, и уже после этого на нас, как вода из прорвавшейся плотины, обрушивается хохот — низкий, скрипучий, старческий хохот, от которого колышется пламя в лампах и от которого тени на лицах монахов начинают метаться по стенам, как стая ворон, которых вспугнули с крыши. Он бьет ладонью по колену — раз, другой, третий, — утирает слезы тыльной стороной руки, одной рукой машет на нас, другой ищет у себя за пазухой платок, не находит, отмахивается, снова бьет по колену, — и вот уже Сидзука подхватывает, сдержанно, но так, что становится ясно: она умеет подхватывать любые звуки, которые издают властители, она действительно лисица у которой тысяча лиц.

Но тут уже и Судзуна-но Кими по прозвищу Маленький Колокольчик хихикает в рукав, потому что она-то точно не может удержаться, — и вот уже Мицусада, постояв, начинает растягивать губы в растерянной улыбке, а я — смотрю на Старого Дракона, который утирает слезы и — подмигивает мне!

Подмигивает как молодой, как мальчишка, как человек, который только что отмочил такую смешную шуточку что хоть стой, хоть падай и сам первее всех — смеется и над ней, и над самим собой, а такой смех самый заразительный и открытый. Он все хохочет, едва не подавившись своим же смехом и закашлявшись и вот к нему уже метнулась одна из мико и услужливо похлопала по спине, а он откашлялся и сделал жест рукой, отсылая ее.

— Значит, — говорит он, наконец отсмеявшись, и отирает тыльной стороной ладони последнюю слезу, — значит, законному и действующему Императору, а? Я запомню эти слова, юный Мицусада. Что за слова, что за верные и правильные слова… — и он расплывается в улыбке, оборачивается к одной из мико, стоящих у стены позади него, и та, поняв без слов, кланяется и выскальзывает в боковую дверь. — Торай-но Мицусада… маленький Торай, да? — продолжает Ширакава, и в голосе у него уже теплится, уже наливается медом та самая доброта, которой я его еще пять минут назад не могла себе даже вообразить. — Я знал твоего отца, мальчик. Знал и его отца. Мы с твоим дедом ловили соколов на реке Удзи — плохая была охота, почти ничего не добыли но удалось погонять разбойников в горах, — и я помню, как твой дед смеялся; все Торай смеются, это такая порода, что смеется даже когда остальным плакать хочется. А сестра твоя — как у нее дела, погоди которая она дочь? — он делает вид, что считает по пальцам, хотя я готова поклясться, что он помнит всех в этом роду на пять колен вглубь и на три вширь, — сестра твоя — племянница Киемори, нынешнего главы рода; а ведь был Торай-но Мицусада, который мне рассказывал сказки, еще когда мой отец был жив, до сих пор помню как мы сидели в беседке у озера. — Он коротко смеется уже без натуги, по-настоящему. — Так что садись, мальчик, садись и ешь. Кто у меня не ест, тот у меня не наедается, а кто у меня не наедается — у меня потом ночью ворочается и сердится; а сердитых в этом зале и без тебя достаточно.

— С прошлого года Господин Киемори взял меня в высокий род. С тех пор я Тайра-но Мицусада. — тихо поправляет его Алый Великан, который вдруг — перестал быть великаном, как будто смех Старого Императора сделал его меньше, скукожил его, иссушил в размерах.

Мико в это время уже возвращаются, и не с пустыми руками: на подносах, темных, покрытых тёмным же лаком, вносят блюда, которых я не ожидала, — тонко нарезанную морскую рыбу, обложенную кружками репы, вареные ракушки в маленьких плошках, белые лепешки из толченого риса с пригоревшими краями — их жарят в масле и подают к сакэ, и все это выставляют так поспешно и так почтительно, что становится ясно: пять минут назад трапеза была отложена, а сейчас возвращена на место, и оба эти движения — приказные. Кувшинчики с сакэ, уже подогретого, снова являются на свет.

— Садитесь, садитесь все, — машет Ширакава рукой в нашу сторону, и в его голосе в этот самый миг столько стариковской усталости, что ни один из нас не может не повиноваться, и мы садимся, кто как сидел, и Мицусада садится — сначала на одно колено, потом на оба, потом устраивается поудобнее и взгляд у него самый растерянный, такой бывает у человека что совсем уже было изготовился к драке а вместо этого попал на торжество и ему уже первую чашку налили. Наверняка у меня сейчас такой же взгляд… что же по крайней мере Цареубийцей я сегодня не стану и то хлеб. Мой взгляд скользит вдоль стен и натыкается прямо на Сякухати. Он смотрит на меня через стол, и по губам у него скользит его вечная наглая ухмылочка… но я уже слишком устала чтобы испытывать по этому поводу какие-то эмоции. Пну его потом. Или в чай ему плюну, пусть знает.

— Повеселил меня юный племянничек Киемори, — говорит Ширакава, и я снова подбираюсь, прислушиваясь. — Впрочем столько всего удивительного в наше время… вот и дева, что не только кистью для каллиграфии владеет, но и мечом. И как! Чтобы стать наставницей у буси рода Тайра! — он качает головой. — Впрочем поздравляю с женитьбой, Аяко-тян, род Такэда древний и славный… а для того, чтобы порядок в этой стране навести нам нужно больше настоящих буси этого рода… надеюсь скоро услышать, что у вас родился первенец.