Читать книгу 📗 Лотосы Храмовой Горы (СИ) - Хонихоев Виталий » Страница 9

— Я сомневаюсь, что химэ отдаст такой приказ, но если ее приказы мне войдут в противоречие с… — некоторое время сомневаюсь в выборе слов. Такого понятия как «моральный кодекс» или «система принципов» тут еще нет, а понятие «путь воина» или бусидо тоже еще не вошло в оборот. Значит…

— … если ее приказы будут противоречить интересам Императорского рода, то я предпочту уйти из жизни в тот же момент. — заканчиваю предложение я, вспомнив юного мастера Юритаку из рода Сэйка. Что делают тут, когда куда не кинь везде клин? Протестуют одним известным способом — умирают. Единственный способ донести до господина или госпожи свое неприятие действительности. Иначе никак. Вот Салтыков-Щедрин писал про то, что «бунтуют стоя на коленях», так и тут. Куда против Императора? Правильно Господин Сякухати говорит — все мы умираем за Императора… только вот за которого? У меня нет ответов, я просто прижимаюсь лбом к прохладной соломе циновки и искренне надеюсь, что Старый Император не сочтет мой ответ софизмом, оскорбляющим его слух и чувство прекрасного. Мысленно просчитываю варианты «плана Б»… бежать? Сражаться? Сдаться на милость? Последнее точно не вариант. Если вскочить на ноги и рвануть к выходу, скинув с себя шелковое платье и оставшись в походном — успеют ли монахи преградить путь со своими нагинатами?

— Вот как. Надеюсь, что тебе не придется этого делать. Позор будет терять столь прекрасную деву в таком юном возрасте. — испытующий взгляд снова гаснет, и Старый Император резко теряет ко мне интерес, поворачиваясь к Господину Сякухати.

— А ты что скажешь, Нара-кун? Ты тоже верен своей госпоже? — ворчливым тоном продолжает Ширакава-Инну, уперев кулак в колено и откинувшись назад, так, чтобы видеть всего Сякухати.

— Я всегда верен, Инну-сама. Правда у меня нет госпожи. — глубоко кланяется Сякухати а я тем временем позволяю себе сесть ровно, выдохнув с облегчением. Старый Дракон нашел себе другую жертву, может я все же выйду отсюда живой, целой и невредимой. Желательно одним куском, да.

— А что Рэнка? — снова прищуривается Ширакава, подавшись вперед. — Или это всего лишь слухи, юный Нара?

— Клевета, Инну-сама. Клевета и навет завистников. Императрица верна своему супругу и очень высоко ценит вас как своего приемного отца. — твердо отвечает Сякухати, выпрямляясь. — Настолько что отправила нас сюда, к вам.

— Вместе с пятью десятками «Алых Нобори»? — хмыкает Ширакава. — Не очень-то и похоже на визит вежливости.

— На дорогах сейчас неспокойно, Инну-сан. Не дай Аматэрасу что-нибудь случилось бы с Госпожой Судзуной… ну или с Госпожой Сидзукой. Что подумали бы в столице? — Сякухати сидит ровно и отвечает вежливо, но даже так кажется, что в его словах скользит легкая насмешка.

— Сирабоси! — Старый Император поворачивает голову и Сидзука вздрагивает, наклоняя голову. — Не слишком ли ты ценишь свою жизнь? Пять десятков лучших буси рода Тайра… что ты дала Киемори за такой эскорт?

— Инну-сама! Я бы не посмела! Это… Госпожа Такэда! — тут же сдала меня эта Сидзука.

— Аяко-тян? — пронизывающий взгляд находит меня снова. — Ты отдаешь приказы войскам Тайра?

— Прошу прощения! Инну-сама! Я — Тайра-но Мицусада, сотник «Алых Нобори»! — подает голос доселе молчавший Алый Великан, изобразив глубокий поклон. — Такэда-сенсей обучает «Алых Нобори» искусству фехтования, и как наш наставник она имеет право командовать нами на учениях!

— Учениях? — кустистые брови сходятся на переносице. — Сейчас твои люди окружены во дворе. Здесь почти две сотни монахов с оружием и воины рода Абэ, верные императорскому роду и мне лично. Ты считаешь это учениями, юный Тайра? Я могу отдать приказ и все вы умрете как изменники, поднявшие мятеж против Императорского рода!

Вот черт, думаю я, привела и себя и своих учеников прямо старому демону в пасть. Думай, Аяко, думай…

Глава 5

Глава 5

Тяжелая тишина нависает над нами, окутывает молчанием Алого Великана, Старого Императора, Принца Рэндзи, танцовщицу-сирабоси Сидзуку, дочку благородного рода Судзуно по прозвищу Маленький Колокольчик и конечно же меня, некую Такэда-но Аяко, в девичестве Кодама.

Легкий дымок поднимается вверх над коричневыми палочками благовоний, каменными статуями стоят у стен монахи со своим оружием, лезвия нагинат поблескивают в свете свечей и масляных ламп, на столиках остывает чай и нагретое сакэ, стоят нетронутыми рис и мисо с овощами, а по моей спине, между лопаток — пробегает капелька холодного пота.

Зал, в котором мы сидим, — не каменный, как я сперва подумала, а деревянный, и дерево это старое, темное, натертое за триста лет босыми ногами монахов и лаковыми сандалиями принцев до такого блеска, будто по полу прошлись маслом и сверху навели полировку; доски под циновками чуть отпотевают, и колени сквозь шелк чувствуют эту влагу. Середина лета, вечереет и жара стоит не плотной, удушливой стеной, а густой сыростью, как бывает в бане, где давно не топили, а воздух все равно помнит тепло.

Окна наверху открыты, но ветра в них нет, и от этого звук в зале не уходит, а висит, держится на месте, как дым от благовоний, и каждое сказанное слово остается здесь, никуда не уходит и никого не отпускает. Свет от масляных ламп и свечей в бронзовых подсвечниках неровный, дрожащий, и тени на лицах монахов, что стоят вдоль стен каменными статуями, ходят вверх и вниз, будто тени двухголовых демонов-они. Дальние углы зала не освещены вовсе, и там, в темноте, угадывается что-то — то ли склад седалищ и подушек, то ли еще один вход, то ли это просто игра теней. Благовония пахнут сандалом, и под их терпким ароматом угадываются другие запахи — старого дерева и лака, нагретого масла, пота и под всем этим еще один, едва разборчивый, какой-то травяной… наверное от циновок.

Слышно, как шипит фитиль в лампе в двух шагах от меня, тонко, потрескивая, будто кто-то в стороне разговаривает вполголоса; слышно, как один раз переступил монах у правой стены и пол под ним скрипнул, отчего-то мне становится легче все же эти монахи люди, а не статуи и не тени.

Слышно, как за стеной, в коридоре, кто-то кашлянул и как древко нагинаты ударило о пол там, где кому-то надоело держать оружие в одном положении, и он сменил руку… слабость нагинаты во время смены рук, так кажется, я говорила Бай Лин…

В зале так тихо, что кажется я вот-вот услышу дыхание всех присутствующих, но Старый Дракон не дышит, от него ни звука, только игра света в масляной лампе перед ним, и тень его, падающая на пол перед столиком, лежит неподвижно, точно вырезанный из черной бумаги зловещий силуэт. Никто не дышит сейчас в этом зале…

Тишина, начинает потихоньку давить на плечи, на затылки, на колени; воздух сверху — гуще воздуха внизу, во всяком случае, моя голова чувствует это так, будто мне положили на темя подушку и подушка эта — из войлока, медленно пропитывающегося водой и пригибающая меня вниз.

Надо что-то сказать, думаю я, но что? И стоит ли вообще говорить, может быть уже пришла пора действовать? Расстояние до желтой парчи за столиком на возвышении — примерно десять метров, ерунда, если прямо сейчас рвану с места — вряд ли меня смогут остановить, тем более что плечистые монахи со своими страшными нагинатами стоят за спиной у Ширакавы, а не перед ним. Если я встану, встану медленно, не торопясь, склонюсь как будто в поклоне снова, на самом деле готовясь к рывку — никто ничего и не поймет. Подумают, что решила оправдаться. Что решила просить милости у Старого Дракона. А я — наклонюсь вперед, нащупаю нож сзади за поясом и — рвану вперед! Не успеют они и вздохнуть, как я уже буду совсем рядом со Старым Императором, а мой айкути будет у его горла. Взять в заложники, повернуть к себе, завернуть руку за спину и прикрываясь его телом — попятиться к выходу? Я нигде не видела длинных луков-юми, все монахи вооружены одинаково — нагинатами, а значит у меня есть шанс. Или… или ко всем моим прозвищам тут прибавится еще одно. Цареубийца. Сглатываю. Выпрямляюсь, все ещё сидя на циновке, завожу руку за спину, нащупывая рукоять айкути. Что же… я пробовала в дипломатию, извини Ичи…