Читать книгу 📗 Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей

Поприветствовав стариков, я вошел в конюшню. Ряды наших лошадей значительно пополнились за счет трофейных новичков. Те выглядели так, словно все характерные черты нашей забайкальской лошади взяли и выкрутили на максимум. Низкорослые (еще ниже наших), лохматые (прям как наши), с диковатым взглядом и толстой, почти медвежьей шеей. Шерсть на богдойских лошадках свалялась войлоком, грива торчала во все стороны.

Я подошел к Буряточке, потрепал по теплой морде. Она ткнулась мне в плечо, дохнула паром в лицо. Игнат Васильевич, оставив трубку Дянгу, вошел следом за мной.

— А это кто? — кивнул я на лохматых новичков.

— Монгольская порода, я ж рассказывал уже, — Игнат Васильевич поднялся, отряхнул полы тулупа. — Хорошую добычу мы захватили, Дмитрий.

Я подошел ближе. Один из новеньких, рыжий жеребец, покосился на меня, дернул ухом. Его соседи, напротив, с опаской отпрянули в сторону. Я усмехнулся и погладил жеребца по морде. Тот невозмутимо принялся искать у меня в руке угощение.

— Хорош? — спросил я.

— Ты чем меня слушал, Дмитрий? Для этих мест лучше не бывает, — старик аж причмокнул. — Ноги короткие, это да. Но копыто какое? Твердое, да широкое, чтобы и в снег не провалиться, и по насту не скользить. Грудь, что твое коромысло! Воздуху много за раз наберет. А шерсть! У них, у монгольских, подшерсток такой, что в самый лютый мороз в поле ночевать могут. Наши забайкальские тоже крепкие, но эти прям хороши.

Я присвистнул. Конь и впрямь выглядел мощно. Неказистый, конечно, на выставку в Петербург не повезешь. Но в хозяйстве, да еще и в таком климате, просто находка.

— А в бою они как?

— Да как наши, может, даже лучше. Сколько веков на монгольских лошадях в бой ходили. Они и выносливые, и умные, и послушные.

— Ну, а как назвали этого красавца?

— А никак пока. Привыкнуть надо, имя само придет. — Игнат Васильевич хитро прищурился, глянул на Буряточку, потом на жеребца. — А ты не хочешь на него права заявить? А то лошадок мы еще не делили.

Я рассмеялся:

— Сперва надо, чтобы он меня полюбил, Игнат Васильевич. А то глядит волком.

— Слушай, Митя, если начнем границы стеречь и в бой ходить, негоже тебе на кобыле ездить, — устало проговорил старик, крякнув, почесывая отросшую уже щетину. — Это дело мы в переходе были должны, да в хозяйстве Буряточка полезна. Но в бой казаки отродясь на жеребце ходил.

— Игнат Васильевич, знаю я. Как будем лошадок делить, я этого курчавого себе выпрошу.

— Вот и правильно. А пока, давай, полезай на крышу. Вон там тес уже натаскали, мох в мешках. Я снизу буду подавать, а ты крепи.

Крыша у конюшни была почти готова, оставалось только край закрыть да конек положить. Я вскарабкался по приставной лестнице, уселся на стропила верхом. Игнат Васильевич подал мне охапку бурого сухого мха, перемешанного с соломой.

— Клади плотнее, — по-отечески проворчал Игнат Васильевич. — Щели не оставляй. Потом глиной замажем.

Я принялся укладывать мох между бревнами, стараясь, чтобы не оставалось пустот. Дело нехитрое, но требовало сноровки, которой ни у меня, ни у настоящего Димы не было. Пальцы быстро замерзли, я то и дело дышал на них, но это слабо помогало. Разок я даже чуть не кувыркнулся со стропил, слава Богу, в последний момент удержал равновесие.

— Помрешь, Митька, — подмигнул мне Игнат Васильевич, пригрозив пальцем. — Я твою чукчу то уведу.

Я рассмеялся, конечно, но шуточная угроза все равно придала сил. Закончив с утеплением, мы сразу же приступили к крыше. Снизу Игнат Васильевич подавал длинные строганые лиственничные доски.

— Гляди, — крикнул он, — тес клади так, чтоб верхняя доска на нижнюю, прямо на вершок напускала. Тогда вода скатываться будет, а внутрь не попадет. И гвоздей жалеть не стоит.

Я слушался, подгонял доски, да молотком работал. Внизу, в стойлах, лошади поглядывали на нас, временами всхрапывали, когда на них падал мох и сено. Когда я закончил с тесом и спустился вниз, разминая затекшие руки, Игнат Васильевич похлопал меня по плечу:

— Молодец. До весны точно простоит, вот те крест.

Я подошел к Буряточке, обнял ее за шею. Лошадка ткнулась мордой мне в плечо, и вдруг я увидел, что тот богдойский жеребец, которого я раньше приметил, пялится на нас. Не зло, но точно настороженно. Неужто богдойцы так плохо с ними обращались, что лошадки даже такой простой ласки не знали?

— Привыкай, парень, — сказал я ему. Отпустил Буряточку, подошел ближе к монгольскому скакуну и провел рукой по его теплой морде.

Игнат Васильевич только фыркнул. Следом зафыркал и смущенный жеребец.

Шум в лагере поднялся ближе к обеду. Я как раз чистил Буряточку: водил скребницей по боку, вычесывая свалявшуюся шерсть. Игнат Васильевич возился с жеребцом, пытался подойти поближе, но тот все пятился.

Из-за частокола донесся конский топот и голоса, да бряцанье сбруи. Травин, Гаврила Семенович и еще полдюжины урядников въезжали в лагерь. Лица у всех были хмурые и сосредоточенные.

Мы с Игнатом Васильевичем пошли к большому костру, где уже собирались казаки. Травин спешился, бросил поводья подскочившему парнишке и подошел к огню греться. Гаврила Семенович встал рядом, набычился, поправил фуражку. Остальные урядники о чем-то переговаривались со своими — иркутские с иркутскими, читинские с читинскими.

Когда народу собралось достаточно, Травин поднял руку, призывая к тишине.

— Казаки! — сказал он. — Дело такое. Первые поселенцы должны были прийти к нам на плотах еще три дня назад. Выехать они должны были с генерал-губернатором, потом уже сами. Мы их ждали, вы знаете. Люди семейные, старообрядцы из-под Тарбагатая. С ними старики, дети, бабы. И вот их нет до сих пор.

В кругу загудели. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то начал между собой переговариваться. Гаврила Семенович разок цыкнул, и казаки виновато опустили головы.

— Плоты могло разметать, а могли поселенцы и с богдойцами повстречаться, — продолжал Травин. — Люди могли оказаться в воде, на берегу, без еды и теплой одежды. Если они живы — им надо помочь. Если нет, надо хотя бы похоронить по-христиански.

— Где их искать? — спросил Григорий, выходя вперед.

— Вверх по Амуру. Верст тридцать, может, пятьдесят. Они должны были держаться левого берега. — Травин обвел взглядом собравшихся. — Мне нужны добровольцы. Мороз ударил, грязь схватилась. Кто готов выступать?

Первыми тут же отозвались я, Григорий и Федор. Терентьев шагнул вперед, молча кивнул. Гаврила Семенович вышел к нам, встал рядом.

— Старшим пойдешь ты, Гаврила, — обратился Травин к рябому уряднику. У меня, да и у всех байкальских, сразу поднялось настроение. Сотник именно нашего урядника среди всех выделял. — Опыта у тебя больше всех. Если наткнетесь на богдойцев, в бой не вступайте без нужды. Ваше дело людей найти.

— Понял, Михаил Глебович, — снял фуражку урядник. — Нам бы припасов, на всякий случай. Бересты на розжиг и сушняка, если гостей придется из реки вылавливать и отогревать. Одежды может сразу заготовить.

Травин кивнул, и начались сборы. Теплая одежда, еда, котелки — все, что может пригодиться при спасении поселенцев. Благо забайкальские лошадки выносливые, и лишние пару тюков погоды не сделают.

Я быстро сбегал в свою землянку, перебрал припасы. Крупа, сало, соль, сушеные коренья, горсть сухарей. Все это ссыпал в холщовый мешок, который надо было еще приторочить к седлу.

Умка сидела на полу, позади меня, и молча смотрела, как я утрамбовываю мешок. В свете жирника ее бесконечно голубые глаза блестели.

— Уходишь? — наконец спросила она тихо.

— Надо, — ответил я, затягивая ремешок. — Поселенцы там, поди, замерзли уже. Надо торопиться, если хотим спасти хоть кого-то.

Умка поднялась на ноги и шагнула ближе, остановилась у меня за спиной. Я чувствовал ее дыхание, легкий запах дыма и сухой травы, которыми всегда от нее пахло. Она протянула руку и поправила съехавший ворот моего тулупа.

— Воротишься? — спросила она так же тихо.