Читать книгу 📗 Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей

Я обернулся. Она стояла совсем близко, и впервые в ее глазах не было уверенности в моей неуязвимости. Будто бы все слишком сильно изменилось после встречи с Амбой.

— Ворочусь, — сказал я. — Куда я денусь.

— Бабушка не приходила больше, — покачала головой девушка. — Духи молчат. Я как будто снова обычная анкальын.

Умка вдруг сунула руку за пазуху своей куртки и вытащила маленький кожаный мешочек на сыромятном ремешке.

— На, — шепнула она мне в лицо, и мне захотелось закрыть глаза, чтобы укрыться в запахе ее дыхания, таком пряном и травянистом. — Надень.

Я взял мешочек, повертел в руках. Он был легким, и, судя по весу и звуку, наполнен маленькими косточками.

— Что это?

— Амулет, — Умка пожала плечами, будто это само собой разумелось. — На удачу.

Я улыбнулся и хотел было прижать девушку к себе, но Умка мягко отстранилась.

— Надень, — повторила она. — Я сама его для тебя делала.

Я надел ремешок на шею, оставив свисать снаружи. Прятать что-то шаманское под рубаху, там, где был нательный крестик, я не хотел. Умка кивнула, удовлетворенная.

Я уже взялся за походный мешок, когда она вдруг шагнула вперед и прижалась ко мне. Крепко обхватила руками за пояс. Я замер на секунду, а потом обнял ее в ответ.

— Только вернись, обязательно, — шепнула она куда-то мне в грудь. — Я все твои три души из-под земли достану и в узел скручу, если посмеешь помереть.

Я поцеловал ее в макушку, стараясь не посмеиваться над трогательными угрозами девушки. Мы постояли так несколько минут, и я просто прижимался носом к черным, как смоль, волосам Умки и вдыхал запах мороза и трав.

Анкальын отстранилась, отступила на шаг, и лицо ее снова стало невозмутимым.

— Иди, — сказала она. — А то передумаю и не пущу никуда.

Я рассмеялся, закинул мешок на плечо и вышел из землянки. На пороге я обернулся. Умка стояла в проеме, подсвеченная сзади тусклым огнем жирника, и смотрела мне вслед. Потом сразу же отвернулась, словно дел у нее было невпроворот. Я улыбнулся ее спине и пошел дальше.

Игнат Васильевич уже ждал у коновязи. Он глянул на меня, потом на землянку, из которой я вышел, и понимающе крякнул.

— Проводила? — спросил он, принимая мешок, чтобы приторочить к седлу.

— Проводила, — ответил я, берясь за стремя.

— Ну, с Богом, — старик перекрестил меня. — Возвращайтесь.

Игнат Васильевич проверил упряжь, подтянул подпругу, похлопал Буряточку по крупу:

— С Богом, родимая. Хозяина береги.

Я вскочил в седло. Рядом уже сидели на конях Григорий, Федор да Иван. Гаврила Семенович, тоже разумеется конный, оглядел нас:

— Ну что, орлы, поехали людей выручать. Глядите у меня, без глупостей. За мной!

Мы выехали за частокол и сразу перешли на рысь. Дорога вверх по Амуру лежала вдоль самого берега. Лошади шли спокойно и уверенно, копыта цокали по мерзлой земле, и дорога была в радость. Морозец разве что все норовил пролезть через тулуп, да ветер пытался сорвать с головы папаху. Фуражки в такую погоду мы, нарушив устав, оставили в лагере.

К вечеру, когда солнце уже село и небо стало темно-синим, будто гигантская клякса, Григорий, ехавший впереди, вдруг поднял руку.

— Огни! — крикнул он. — Впереди, на бережку.

Мы пришпорили коней. Скоро в темноте стали видны несколько чахлых костров, разбросанных по берегу. Люди сидели вокруг них, тесно прижавшись друг к другу. Кто-то лежал прямо на прибитой инеем траве, укрытый рогожей.

— Господи, — выдохнул Федор. — Живы ли?

Мы подскакали ближе. Картина открылась страшная. Плотов нигде не было видно, иначе старообрядцы пустили бы их на настоящие большие костры. Значит, их унесло куда-то вниз по течению. Людей было много — душ сорок, не меньше. Они сидели у костров, и не было в них ни движения, ни разговоров. Только тусклые, обреченные взгляды.

— Разводите костры! Побольше! — скомандовал Гаврила Семенович, спрыгивая с коня. — Паруса, плащи, все тащите, укрывайте людей! Дмитрий, давай к котлу, живо!

Я спешился, бросил поводья Федору и побежал к ближайшей группе. Люди смотрели на меня, как на привидение. Старуха в черном платке сидела у самого огня, прижимая к себе мальчонку лет пяти. Тот не плакал, только смотрел широко раскрытыми глазами.

— Живые? — спросил я, присаживаясь на корточки.

Старуха медленно перевела на меня взгляд. Потрескавшиеся губы ее шевельнулись, но вместо слов с них сорвался только тихий, надрывный вздох. Мальчонка смотрел будто бы сквозь меня. Тут до меня дошло, что одежда на них, бедолагах, взялась колом.

— Они вымокли все! — закричал я. — Пытались отогреться у костров, но…

Казаки быстро натянули несколько палаток из брезента, создав заслон от ветра. Внутри этих укрытий старообрядцы, сгрудившись, помогали друг другу. Женщины с детьми оказались в центре, мужчины — с краю. Слышались приглушенные голоса, иногда всхлипывания.

Старообрядцы сбрасывали с себя тяжелую, намокшую одежду, растирали окоченевшие тела грубыми холстинами и кутались в то немногое, что удалось спасти от воды — сухие рядна да зипуны. К нам подошел высокий старик с длинной седой бородой, в тяжелом тулупе. Лицо его было суровым, но в глазах стояли слезы.

— Спасибо вам, — сказал он глухо. — Мы уж думали, что конец. Плоты перевернуло, да понесло, люди тонуть стали. Едва на берег выбрались, добра никакого спасти не сумели. Дрова сырые, костры еле тлеют, одежда не сушится. Без вас старые бы точно околели к утру.

— Не надо, отец, — улыбнулся Гаврила Семенович. — Мить, накорми гостей. Вань, ну кто так раздувает⁈ Ты хвои подкинь, чтобы обкурило!

Федя уже раздавал хлеб и сало, но я заметил, что староверы на сало косились и отнекивались. Кто-то крестился.

— Пост? — спросил я у Гаврилы Семеновича.

Тот крякнул:

— Похоже на то. Многие в дороге говеть решили. А эти, староверы, они строгие. Им скоромное сейчас большой грех.

Я кивнул. Значит, надо варить постное. Я развел костер чуть поодаль от того большого, вокруг которого сейчас отогревались старообрядцы. Все-таки мне было нужно хоть немного свободного пространства, чтобы не толкаться с едва не замерзшими поселенцами. Да и в готовке придется уменьшать жар, раздвигая в сторону бревна.

Взяв самый большой котел, я наполнил его водой. Засыпал туда пшена, добавил сушеных кореньев, лука и соли. Особого рецепта у меня не было. Просто бросал все, что нашлось под рукой, и получался походный такой постный кулеш.

Когда вода закипела, я раздвинул бревна и снял пену. Кинул горсть сушеных грибов (спасибо, что прихватил) да китайских приправ. Запах быстро поднялся над котлом, а потом захватил и всю стоянку. На меня начали коситься сперва казаки, а потом и старообрядцы.

И в этот момент меня накрыло. Огонь в костре взметнулся, хотя я и не собирался делать это блюдо «волшебным». В самом сердце костра я увидел удаган. Она плясала, кружилась, разбрасывая искры, и улыбалась мне.

— Твой дар становится сильнее, — услышал я ее голос. — Ты хочешь спасти этих людей, значит, спасешь.

Видение исчезло так же быстро, как появилось. Я стоял у котла, помешивая варево, и гадал, будет ли отличаться постный кулеш по своим свойствам от обычного. Если нет, то как бы «помощь» от удаган хуже не сделала.

Кулеш поспел скоро. Я снял пробу. Знал, что свойства блюда проявляются сразу же. Мне вдруг стало так тепло, что даже захотелось тулуп стянуть. Усмехнувшись, я на всякий случай стукнул по ближайшему дереву. Только костяшки содрал. Значит, любое блюдо, если сделать его постным, изменит свои свойства?

Я начал раскладывать кулеш в деревянные миски, которые мы прихватили с собой. Первыми накормили детей, потом стариков, потом женщин. Мужчины держались, ждали своей очереди. К счастью, хватило на всех. Старообрядцы медленно отогревались, розовели на глазах. Они были уверены, что это все сухая одежда, привезенная казаками, да большой костер.

Утром мы тронулись в обратный путь. Неловко было то, что молились мы поутру двумя разными группами, да крестились по-разному. Но мы в Забайкалье со старообрядцами всегда общий язык находили.