Читать книгу 📗 Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

Крюйс медленно опустил трубу и смерил капитана флагмана таким ледяным, презрительным взглядом, что Гордон невольно поежился, словно от порыва северного ветра. Нет, шотландец не был трусом, его храбрость была проверена в десятках стычек. Но, в отличие от фанатичной одержимости Крюйса, Гордон сохранял холодный, рациональный рассудок моряка.

— Ветер наш, Томми, — голос Крюйса рокотал, как жернова. — Мы просто прошьем их строй насквозь. Оставим кровавую просеку. А потом ляжем на другой галс, вернемся и прошьем еще раз.

Он шагнул ближе к Гордону, тыча пальцем в палубу, под которой затаились батареи.

— Ты забываешь главное. Мы поставили новые русские дробовые пушки. Каронады, или как их русские называет дробы. Ты же сам видел на полигоне, что они делают на короткой дистанции. Они превращают любой дубовый борт в щепу, а людей — в рубленное мясо для русских котлет. Кстати, ты пробовал русские котлеты? Нет? Советую. В Риге их стали весьма недурно жарить.

Гордон стиснул челюсти и промолчал. Он продолжал твердо держать передовой корабль на курсе, ведущем прямо в сердце растянувшегося шведского ордера. Разум кричал ему, что преимущество в огневой мощи и тоннаже всецело на стороне противника. Глаза видели непреодолимую стену из сорока вражеских бортов.

К тому же, Гордон отчаянно хотел напомнить этому самопровозглашенному флибустьеру, что де-юре Псковское перемирие всё ещё в силе. Но он знал, что ответит Крюйс. Он уже слышал это: «У каперов нет перемирий, Томми. А мы — пираты, пусть и на жалованье и на разрешении у русского царя».

Пираты… Да не совсем таковые, получается. Томас Гордон бросил взгляд на верхушку мачты. Там, туго натянутый попутным ветром, бился незнакомый Европе флаг. Не привычный коммерческий бело-сине-красный триколор. На белом полотнище крест-накрест лежал синий Андреевский крест. Зловещий, хищный символ новой, еще не понятной шведам угрозы. Но это же крест, христианский символ. Когда это пираты такой использовали?

А эскадра под этим крестом летела в атаку с пугающей резвостью. Поймав свежий ветер, корабли выдавали невероятные десять узлов. Вода кипела под килями.

Глава 2

Балтийское море.

21 мая 1685 года.

Русский корабль… Да чего уж там, если так оно и есть… Шел в бой. В шведском строю фрегатов, галер, как военных, так и с грузами, началась суета. Забегали сигнальщики, взвились флаги. Они поняли, что эта горстка безумцев не собирается отворачивать.

Горстка? Нет. По суммарному залпу бортовых орудий только лишь на треть уступавшая шведам. По вымпелам? Да, тут была пропасть. И если начнется абордажный бой, то каперам несдобровать. Если…

На русских фрегатах царила мертвая, жуткая тишина, прерываемая лишь скрипом такелажа. За бортами уже были изготовлены те самые каронады — короткие, толстые, уродливые чугунные монстры, прибывшие с уральских заводов меньше месяца назад.

Крюйс излучал такую звериную, первобытную уверенность, что любой матрос, бросив взгляд на стальное лицо адмирала, мгновенно забывал о страхе. И не только страх отступал — его место занимала выучка. Жестокая, почти бесчеловечная выучка.

Последние два месяца этот голландец гонял экипажи по методике, детально расписанной тем самым загадочным русским сановником — Егором Ивановичем Стрельчиным. На продуваемом всеми ветрами острове Эзель пираты-канониры не пили ром в тавернах. Они потели кровью. Там были выстроены гигантские деревянные качели, имитирующие жесточайшую морскую качку. И день за днем, до кровавых мозолей и тошноты, расчеты учились заряжать и палить по мишеням, взлетая в воздух и падая вниз.

Крюйс выбил из них всю дурь. Жесточайшая физическая подготовка, первоклассно сытное мясо в котлах и абсолютный, тотальный сухой закон для всех, кроме старших офицеров.

И сейчас эти бывшие наемники, сорвиголовы и авантюристы, выстроившиеся у орудий, понимали: они больше не сброд. Они — единый, смертоносный механизм. Машина для убийства, идеально смазанная и готовая к своему первому настоящему экзамену.

— Бах-Бах!

Шведский фрегат охранения не выдержал нервного напряжения. Вдоль его борта расцвели густые, белые облака порохового дыма.

Четырнадцать ядер со свистом разорвали воздух над водой. Дистанция была еще слишком велика, и большинство чугунных шаров с шипением взметнули высокие фонтаны в кабельтове от русской эскадры.

Но несколько ядер нашли цель.

Удар! Флагман вздрогнул. Страшный треск рвущегося дерева донесся с носовой части — одно из ядер проломило борт над ватерлинией.

Гордон напрягся, ожидая криков паники. Но их не последовало. Для вышколенной команды это было не более чем комариным укусом. Высокая волна изредка заливала пробоину, что была сильно выше ватерлинии, но не могла нанести критического урона.

Как муравьи, из люков мгновенно выскочила аварийная команда борьбы за живучесть. Стукнули топоры, завизжали пилы. Заведенный пластырь из парусины и досок лег на рваную рану корабля за считанные минуты.

Крюйс даже не обернулся на звук удара. Он лишь крепче вцепился в поручни, обнажив в хищной усмешке зубы. Дистанция стремительно сокращалась. Время каронад подходило.

— Они поспешили! — Корнелиус Крюйс хищно оскалился, обнажив желтые от табака зубы. В его голосе звенело мрачное, торжествующее удовлетворение.

Он был прав. Сдай у шведского капитана нервы на две-три минуты позже, позволь он русским подойти ближе — и бортовой залп лег бы кучно. Возможно, снес бы мачту, возможно, искалечил бы руль. Это не остановило бы флагман каперов, но крови бы попило.

Но шведы не выдержали. Они выплюнули свой металл в молоко. И теперь, под крики боцманов, судорожно драили стволы, пытаясь успеть перезарядиться до того, как этот безумный корабль под Андреевским флагом промчится мимо.

Шведы не успевали.

Томас Гордон, чье штурманское чутье было поистине дьявольским, в отличии от выдержки, вел флагман прямо в узкую горловину между двумя вражескими фрегатами. С ювелирной, пугающей точностью он вогнал корабль ровно посередине. До левого шведского борта оставалось не больше сотни шагов. До правого — чуть больше. Дистанция пистолетного выстрела. Расстрел в упор.

— Стрелки! Не спать!!! — взревел Крюйс, перекрывая шум волн и скрип такелажа.

На марсовых площадках и вдоль бортов началось шевеление. Русские штуцерники. Элита, приданная пиратской эскадре на усиление. Большинство из них, сухопутных крыс, сейчас отчаянно боролись с приступами морской болезни. Лица солдат переливались всеми оттенками нездоровья — от бледного до болезненно сине-зеленого. Но стоило прозвучать приказу, как тошнота отступила перед вдолбленной сперва в Преображенском, потом на полях сражений, ну и на Эзеле, выучкой.

Вскинулись тяжелые нарезные стволы.

Сразу тридцать винтовок рявкнули в унисон.

Этот первый, снайперский залп мгновенно остудил боевой порыв на правом шведском корабле — том самом, что хитро выжидал момента для удара в упор. Довыжидался. В зияющие квадраты открытых пушечных портов, откуда уже зловеще торчали чугунные рыла шведских орудий, влетел свинцовый рой русских конусных пуль.

Завизжали раненые канониры. Кто-то из штуцерников бил прицельно, снимая шведских офицеров в расшитых золотом мундирах, неосторожно выстроившихся у фальшбортов в ожидании зрелища. Офицеры начали падать, словно подкошенные невидимой косой.

— Залп!!! — скомандовал офицер стрелков.

Второй слитный треск разорвал воздух. Пули продолжали методично выкашивать палубу неприятеля.

А на левом шведском фрегате, том самом, что разрядился впустую, назревала катастрофа. Крюйс не мог видеть деталей, но развязка была предрешена судьбой.

Там, в пороховом дыму, тринадцатилетний перепуганный юнга-«пороховая обезьяна», таская заряды к пушкам, споткнулся. От страха и суеты он рассыпал мелкий затравочный порох, оставив за собой тонкую черную дорожку от самой крюйт-камеры до палубных орудий.

И одна из русских штуцерных пуль, высекшая искру о железную оковку лафета, воспламенила эту дорожку.