Читать книгу 📗 Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

Помещения зачищены идеально, все охранники и слуги мертвы. Искать убийц в куче пепла никто не станет. Москва не раз горела дотла, и, возможно, теперь закон о каменной застройке начнут исполнять строже — вот и весь политический итог этой ночи.

Касым покинул дом одним из последних. Внутри уже занимался настоящий ад. Щедро разлитое по коридорам и лестницам ламповое масло лишало дом малейшего шанса на спасение. Огонь не ограничится одной комнатой — он сожрет всё. Мебель красного дерева, персидские ковры, картины…

Где-то там, в подвалах и тайниках, сейчас плавилась колоссальная, сумасшедшая по нынешним меркам казна рода Строгановых. Целый миллион рублей золотом и серебром. Люди Касыма прихватили с собой лишь горсть мелких драгоценностей. Касым видел эти сундуки, но приказ был непреложен: вынос таких богатств демаскирует операцию. Если золото пропадет, все поймут, что это был налет. Ходили легенды о том, какие огромные деньги привез Строгонов в Москву, это было одной из причин, почему он был назначен министром — он мог обеспечивать свое министерство несколько лет к ряду.

Ради сохранения тайны миллион должен был превратиться в лужу расплавленного металла под рухнувшими перекрытиями. Ну или не расплавленного, скорее всего. Вряд ли жара хватит, чтобы расплавить золото.

Ливень мгновенно промочил черную одежду Касыма до нитки. Он шел по грязной брусчатке, только-только выложенной в этом районе Москвы. Шел не оглядываясь.

— Я смотрю, тебя что-то гложет? — глухо, из-под надвинутого капюшона спросил Игнат.

Он ждал группу в узком, темном переулке, метрах в трехстах от усадьбы. Отсюда уже было видно, как над крышами поднимается багровое, пульсирующее зарево, подкрашивая низкие тучи в цвет свежей крови.

Касым остановился. Вода ручьями стекала по его лицу, смывая копоть, но не способная смыть тяжесть с души. Он поднял пустой, свинцовый взгляд на Игната и ответил с абсолютной, звенящей обреченностью в голосе:

— Я уже смирился с тем, Игнат, что Аллах никогда не пустит меня в рай.

— Зато в аду мы будем лучшими, — равнодушно бросил Игнат.

Фраза была чужой. Она принадлежала генералу Стрельчину, но сейчас, в этом заливаемом дождем московском переулке, в устах начальника тайной службы она прозвучала как железобетонный постулат. Как единственно возможный закон их выжженного мира.

Игнат оставался пугающе хладнокровным. Его лицо, скрытое тенью капюшона, походило на посмертную маску. В отличие от Касыма, он не рефлексировал. Он помнил, что на этой невидимой войне кровь лилась с обеих сторон. Строгановы первыми перешли черту, убив людей из группы Касыма и не только.

Переговоры об обмене пленными — словно речь шла не о внутренней грызне кланов, а о столкновении двух суверенных держав — зашли в глухой, безнадежный тупик. Григорий Строганов, возомнивший себя удельным князем, слишком высоко задрал цену. Он не желал терять активы, не хотел отдавать пленных, за которых бился Стрельчин.

Хозяин Урала требовал серьезных политических уступок: чтобы генерал даже думать забыл соваться со своими заводами со Среднего Урала на Северный. И уж тем более Строганов намеревался костьми лечь, но не позволить стрельчиновским людям пустить корни на Южном Урале, где, по упорным, будоражащим кровь слухам, уже нашли первое золото.

Строганов играл по-крупному. И проиграл всё. Жизнь, империю, род.

Выиграли в этой мясорубке, пожалуй, лишь те самые пленные стрельчиновцы, которых не так давно тайком доставили в Москву. И еще парадоксальным образом выиграли пленные люди самих Строгановых. Вне зависимости от того, как закончилась бы эта ночь для клана солеваров-монополистов, участь их захваченных бойцов была уже предрешена холодной логикой Стрельчина.

Игнат знал план: эти крепкие, битые жизнью уральские мужики не пойдут на плаху. Их отправят в Ростов, а оттуда, в кандалах и под конвоем, передадут в ведение так называемой «Американской компании». Это колоссальное предприятие генерал Стрельчин заложил перед самым своим отъездом на театр военных действий. И теперь, даже до официального открытия и освоения Русской Америки, туда требовалась свежая кровь. Строгановские боевики станут первыми колонистами и охотниками. Новой империи нужны были цепные псы для новых, диких земель.

Тяжелый, сизый саван удушливого дыма начал накрывать центр Москвы. Ливень не сдавался, с яростью обрушивая на город тонны воды, вскрывая и тут же смывая в сточные канавы тайны этой страшной ночи. Гроза рвала небеса на части. Внутри особняка ревел огненный шторм, пытаясь вырваться наружу, проломить крышу и перекинуться на соседние дома. Но стена дождя била его по загривку, не давая разгуляться. Вода и пламя сцепились в хтонической схватке.

От этого дом не горел открытым пионерским костром — он чудовищно чадил. Густой, маслянистый, черный дым расползался по улицам, проникая в щели окон. Завтра, а может и следующие несколько дней, столице Российской империи будет крайне тяжело дышать. Москвичи будут кашлять пеплом сгоревшего миллиона.

Издали, сквозь шум ливня, прорвался тревожный, надрывный звон колокола. По залитой грязью брусчатке на всех парах, разбрызгивая лужи, мчалась красная дежурная пожарная телега. Звон набатом извещал жителей сонных кварталов о том, что их постели отменяются — нужна помощь.

Это было еще одно новшество, продавленное генералом Стрельчином, который беззастенчиво влез грязными сапогами в епархию и бюджет московского губернатора. В столице появилась регулярная пожарная служба. Пока немногочисленная, состоящая из жестких, обученных мужиков.

Но их главная задача заключалась даже не в том, чтобы самим лезть в пекло, а в грамотной организации хаоса. По новому уставу, заслышав набат, обыватели были обязаны высылать свою челядь, а то и бежать сами к месту возгорания. Пожарные служители выступали командирами этого ополчения. Они точно знали, где находятся расставленные по всей Москве склады — более сотни сараев, забитых песком, ведрами, баграми, войлочными щитами и топорами. Всем тем, что могло спасти город от выгорания.

Но сегодня топоры и песок были бессильны. В коридорах усадьбы было пролито слишком много «земляного масла» — густой, черной бакинской нефти. Смешанная с жиром, она впитывалась в дерево намертво. Усадьба была обречена выгореть дотла, оставив после себя лишь оплавленные кирпичи и обугленные кости.

Игнат стоял в тени и молча смотрел на зарево. Он не видел тех убитых людей в спальнях и караульных. Его рукам сегодня не пришлось методично, удар за ударом, умерщвлять спящих, казалось бы, ни в чем не повинных слуг строгановского рода.

Может быть, поэтому он оставался так спокоен. А может, причина крылась глубже. Сердце бывшего скомороха, фигляра, плясавшего на пирах еще царя Алексея Михайловича, а ныне — безжалостного начальника тайной службы, давно и окончательно зачерствело. Оно превратилось в сухой, нечувствительный комок мышц, покрытый коркой цинизма.

В этой черной, бездонной яме его души оставалось лишь одно крохотное светлое пятно — место для его крестницы Аннушки. Возможно, еще для ее маленькой дочки, способной своей улыбкой заставить дрогнуть лицевые мышцы старого убийцы.

И, пожалуй, там было место для самого генерала Стрельчина. Человека, которого Игнат когда-то искренне уважал, но сейчас — откровенно, до животной дрожи побаивался. Игнат свято верил: Стрельчин — это единственный человек в империи, которого нужно бояться всем без исключения. И если генерал сказал сжечь — значит, Москва будет дышать пеплом.

— Мы всё сделали правильно, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом произнес Игнат.

Он тонко чувствовал людей. Видел, как Касыма грызет изнутри вина, как ломает татарина осознание содеянного, как трещит его броня. И Игнат попытался залить эту трещину холодным государственным цементом, напоминая о целесообразности. Иначе было нельзя.

Касым медленно отвернулся от багрового зарева, полыхающего над крышами, и перевел взгляд на начальника тайной службы. Вода ручьями стекала по его скулам.