Читать книгу 📗 Патриот. Смута. Том 18 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Идея была хорошей, верной. Только вот Куракин думал, отчего бы шведам не забрать оба крупных северных города. Когда они пожрут силы друг друга. Но он решил не портить своими домыслами настроение того, к кому пытался пристроиться и у кого выслужиться. Хоть как-то вернуть себе потерянное величие.

— Как мы действуем завтра? — Спросил он после краткой паузы.

Они вышли на паперть, осмотрели пространство кремля. Куракин опять нахмурился. Не было здесь того простора, того могущества и мощи, что ощущалась в Москве. Тот кремль, те стены и башни, покои, соборы, житницы. Столько всего. А здесь. Господь всемогущий, да здесь и половины этого всего нет. И на треть. Псков не Москва. Троицкий собор не Успенский. Да еще и эта чертова гарь.

Боже, дай сил!

Бывшему князю хотелось орать во весь голос от собственного бессилия и чувства того, что он творит совершенно безумные дела. Монахиню, измученную годами Смуты дочь ненавистного русского царя, выдает замуж за кого? Скомороха, самозванца, душегуба. Зачем? Для чего? Чтобы его именем пригласить на Русь шведов? Чтобы они помогли вернуть что? Земли, титул? А кто вернет ему достоинство? Кто вернет ему,Куракину Ивану Семеновичу, ощущение того, что он может поднять по приказу десять тысяч. Двадцать. Повести их в бой. Кто вернет уважение в глазах смотрящих на него людей, желание их пасть ниц, преклонить колени, просить его о снисхождении.

Так ради чего все это.

Голова раскалывалась, он с трудом слушал речь молодого, еще не понимавшего до конца все хитросплетения политики, Плещеева. Он был молод, наивен, верил шведам. Он вообще хоть кому-то верил. Или. Или у него не было иного выбора, как и у Куракина?

Нет. Надо было там под Смоленском падать на колени. А сейчас, сейчас поздно.

— Ты слышишь? — Федор Михайлович тряхнул его за плечо, бесцеремонно. А он ведь князь и боярин. А этот молодой. Кто он, черт? Кто? — Слышишь меня?

— Да. — Казалось это проговорил какой-то мертвец. Дыхание сбилось, руки дрожали. Некая сила, казалось, стояла за спиной и от входа в этот сгоревший собор с укором смотрела на него. А он. Он боялся повернуться. Боялся увидеть там в темноте глаза отца, деда, прадеда, дядьки и других из его рода, стоявших в десятках битв, через которые прошли они. А он, что теперь он?

— Да что с тобой? — Еще раз Плещеев тряхнул Куракина за плечо. — Говорю. Вон там соберется поезд невесты. Ты будешь там. Здесь. Поезд жениха. Тут вот будут самые званные гости. Сенаторы. Тут…

Но Куракин его не слышал, страх сковал его сердце и он ощущал холод, тянущийся от земли по позвоночнику и сдавливающий сердце.

Глава 19

Поздний вечер прошлого дня. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Куракин смотрел в деревянную стену. Думал.

Хотя, скорее его состояние сложно было охарактеризовать, как размышления. Скорее мысли, сводившие его с ума, бесновались в голове. Он все пытался понять, как так вышло, что он, тот кто мог поднять десять или более тысяч людей на битву, кто стоял на страже южных рубежей московского царства, Руси, пал так низко.

Поселили его в одном из покоев съезжей избы. Даже у иноземных гостей в городе были свои палаты, а у него нет. Для горстки оставшихся верных ему людей, выделили часть здания. Обычно здесь как раз и располагались те приезжие, кому никто не хотел предоставлять жилья и пускать к себе на порог. Для возвышенных иноземных гостей, посольств и прочих, были другие покои. Но ему их не досталось.

Лучина тлена. Полупустая бутылка источала кислый, довольно приятный аромат. Но хлебать эту дрянь он больше не хотел.

Смысл?

Это не поможет, только на время притупит ту боль, что с каждым днем все сильнее раздувалась в его груди. Боль утрат и память прошлого.

— Сука. — Процедил он, никого не имея в виду конкретно. Ситуация была именно такой. — Полное дерьмо.

Он знал что в соседнем покое, маленькой комнатушке, находится его главный трофей. Ксения Годунова. Только вот завтра поутру она будет уже не его. Оно и сейчас. Да, он более менее контролировал эту… Вздохнул и даже не знал, как назвать — девушка, женщина, монахиня, царевна, несчастная.

Было ли ему ее жаль?

Нет. Он понимал, что досталось ей очень и очень много испытаний. Но именно жалости к ней не испытывал. Не испытывал вообще ничего. Она, словно вещь, словно подарок, должна была решить его проблемы.

Скрипнул зубами. Должна была еще в Смоленске. Под ним. В лагере Сигизмунда. Там был толк, были деньги, была надежда. Здесь и без него уже все было решено, и он ощущал себя все больше ненужным.

— И что теперь? Сдохнуть? — Процедил Куракин, мотнул головой. Вновь уставился на бутыль.

Ситуация — то безвыходная. Завтра свадьба. За нее ему что-то причитается, сколько-то рублей и поместье. Как они сговаривались и с Плещеевым самим, и со всей его боярской этой… Рес-публиция. Чертово создание, он так до сих пор и не понял, что это, кто этим правит, откуда у них деньги. Куракин вел себя как поставленный править городом воевода, не как царь или король. Сенат? Дума их, это же сборище торговцев, хоть и местных, наемников и малой горсточки, в сравнении со всеми прочими, служилых людей.

Куракин поднялся, прошелся по комнате. В голове гудело. Мыслей было слишком много, чтобы спать. И к ним примешивалась бессильная, рвущаяся наружу злость. Серебро и земля. Подачка и клочок. Вместо тысяч людей, которыми он руководил.

Он двинулся к проему между покоями, хотел еще раз взглянуть на Ксению. Отбросил занавеску. Было темно, но обе женщины не спали. Ксения стояла в углу на коленях и молилась. А служанка, верная когда-то Куракину женщина из его подмосковного поместья, уставилась на хозяина. Сжалась от страха.

— Господине.

Ксения дернулась, силуэты задрожали. Света было слишком мало, чтобы понять выражения лиц и точность движений. Но Куракин был уверен, им обеим страшно. Нет, он не причинял вреда обеим, не бил. Вроде бы не случалось такого. Конечно, принуждал к делам. А как еще заставить монахиню покинуть монастырь? Как везти ее окольными путями из Москвы до Смоленска? Сама — то она не желала всего этого.

— Спать. — Проговорил он зло. — Завтра важный… важнейший день.

— Господине, в молитве сердце и душу мы смиряем… Молим простить… — Забубнила служанка.

— Кого простить? — Голос звучал хрипло, надрывно.

— Она же монахиня, господине. Бог же видит все.

Бог. Если бы он хоть что-то видел, то… Куракин хотел сказать что-то яростное и злое. Потом с трудом подавил желание врезать служанке по лицу со всей силы. Выплеснуть накопившиеся эмоции, ярость, бессилие. Но в последний момент, когда уже занес руку, ощутил на себе взгляд Ксении. Она молчала, просто смотрела на него.

Вдох, выдох.

— Не доводи до греха. — Проговорил бывший боярин, провел рукой по лицу. — Не доводи. Спать. Завтра долгий и сложный день. Она должна сделать все как надо. Ясно?

— Да, господине. Да.

Служанка тряслась, это было ясно даже в темноте. Она сделала пару шагов, нависла над Ксенией, начала шептать ей что-то. Он смотрел и думал. Думал. И в теле его просыпалась похотливая страсть. До этого момента он не видел в этой женщине ничего. Она была для него вещью, ценным призом, который он продавал. Но сейчас. Она же царица. Каково это возлечь с царицей? Ей же страшно, она боится его.

Злобная улыбка пересекла его лицо, он шагнул вперед, но тут в дверь постучали.

— Кого там? — Сквозь зубы выпалил Куракин. Мысли сбились и пыл прошел, словно и не было его. Рука сама собой положила крест через всю грудь. В голове родилась мысль. — Седина в бороду, бес в ребро. До чего довели. До чего.

— Господин, прекон Луговской к вам на разговор.

Прекон. Дьяк. Тот, что этим сенатом заведует, распорядитель. Он был на расспросе того, как его там, Валуева из Великих Лук, точно. Чего он приперся? Ночь на дворе. Зачем? Но, это не плохо. Можно поговорить. Может удастся что-то…

Мысли не текли, а скакали, и это не нравилось бывшему боярину. Очень не нравилось.