Читать книгу 📗 Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

— Да, твоя правда… Хоть бы он победу добыл серьезную. И поскорее, — пробормотал Матвеев, нервно отирая испарину со лба. — Хотя, думаю, пару крепких неприятельских крепостей он уже взял. Уж больно давно от него реляций с юга не было. Тихарится наш орел…

Ромодановский вдруг криво, но как-то очень тепло усмехнулся, глядя на трясущегося коллегу-министра.

— А ты заметил, Артамон Сергеевич? — тихо спросил глава Тайной канцелярии. — Говорим мы сейчас с тобой о нем, словно о сыне своем кровном печемся. Будто один непутевый сын у нас на двоих уродился, а мы его от отцовского ремня отмазать пытаемся.

— Да если бы только на двоих… — горько вздохнул Матвеев, качая седой головой. — У него полстраны в «отцах» да «матерях» ходит. Как только князь Прозоровский прознает, что государь гневается, он первый в ноги царю упадет, побежит просить за Стрельчина. За ним старый Долгоруков потянется — ибо все умные люди за генерала встанут, и Долгоруков против течения не пойдет.

Матвеев сделал паузу, многозначительно подняв палец вверх.

— А там и царевна Софья свое веское слово скажет… И сам Патриарх вступится. Корнями наш мальчишка пророс в державу. Глубоко пророс. Вырвешь — вся Русь кровью умоется.

Глава 16

Аккерман.

11 октября 1685 года.

В какой-то степени в этом кровавом маскараде присутствовала мрачная, злая ирония. Стремительное, беззвучное, как удар кинжала в спину, взятие Аккермана позволило нам сотворить невозможное — мы похоронили сам факт падения цитадели в ее собственных каменных стенах. Не нужны штурмы, взбираться на стены, теряя солдат. Все… крепость наша.

Вопреки законам нынешнего жестокого времени, когда на захваченных бастионах немедленно, с торжествующим ревом срывают чужие флаги и топчут государственные символы, здесь всё осталось по-прежнему. Над древними башнями, трепеща на холодном осеннем ветру, всё так же гордо реяли зеленые османские стяги с полумесяцами. Мы не просто захватили крепость — мы надели ее на себя, как шкуру убитого зверя.

Из самых смуглых, чернявых бойцов моего корпуса были спешно сформированы особые отряды. Мы переодели их в снятую с трупов турецкую форму, намотали тюрбаны, всучили в руки ятаганы. Издали — вылитые янычары. Вот только разговаривать этим «туркам» было строжайше запрещено. Любое гортанное слово могло выдать рязанский или воронежский акцент. Их задачей было лишь молча маячить на стенах, обозначая присутствие гарнизона, пока в Аккерман, ничего не подозревая, стекались вражеские обозы.

Первые четыре дня после резни мы работали как паук, усевшийся в центре паутины. Мы радушно «принимали» турецкие караваны. Измученные долгой дорогой обозники, предвкушая сытный ужин и отдых за толстыми стенами, втягивались в ворота — и пропадали навсегда. Короткий удар в шею, хрип, плеск воды. Идеальная, конвейерная машина смерти. Ну и накопления капитала.

Я все еще думал категориями, что война — это еще и заработок. Нам Россию подымать, нас воевать со шведами всерьез, денег нужно неимоверно много.

Идиллия закончилась, когда к крепости подошел целый турецкий пехотный полк. Этих было слишком много, чтобы перерезать их по-тихому. Завязалась правильная, злая рубка. Мы размололи их, втоптали в грязь предместий, но, к моему бешенству, упустили нескольких человек.

Эти выжившие крысы сейчас наверняка неслись прочь, чтобы раструбить, что Аккерман пал. Что Османская империя с поистине бараньей безмятежностью посылает свои обозы прямо в пасть дьяволу, вместо того чтобы кормить армию, всё еще стоящую на Перекопе.

Напоследок, правда, мы успели громко хлопнуть дверью. В наши сети, словно слепые котята, зашли две галеры и один турецкий фрегат. Они привезли пополнение.

Сцена была достойна античной трагедии: немногочисленные пленные турки, выторговавшие себе жалкую жизнь за предательство, стояли на пирсе под прицелом наших мушкетов. Они кланялись, улыбались, приветственно махали руками сходящим по трапам матросам. А когда корабли опустели — мы захлопнули мышеловку. Рукопашная на палубах была короткой и беспощадной. Ни одной юркой галере не дали выскользнуть обратно в море.

Теперь голландец де Бург мог торжествовать. Русский флот на Черном море прирос одним, пусть не самым мощным, но всё же фрегатом. А уж когда мы выкинем за борт их бронзовые пукалки и установим на палубе тяжелые русские пушки, поставим наши чугунные каронады и смертоносные «единороги», огневая мощь этой посудины возрастет как бы не до линейного корабля второй линии.

Но эйфория от удачи быстро разбилась о скалы суровой реальности. Я собрал военный совет в полутемном, пропахшем старой кровью зале комендантской башни.

— Мы не можем долго сидеть здесь, заперевшись, как мыши в амбаре, — мой голос гулко отражался от каменных сводов. — Но и отдавать крепость обратно врагу я не намерен. Поэтому кому-то придется остаться в Аккермане. Вгрызться в эти камни и отражать все атаки, которые на нас обрушатся. Причем выделить на оборону я могу совсем немного людей. Это будет ад, господа. Да и утвержденный мной план предполагает скорый уход основных сил.

Я замолчал, обводя взглядом лица своих офицеров. Тишина повисла тяжелая, удушливая. Желающих остаться в добровольном самоубийственном заслоне не было.

Меня это кольнуло. Внутри начала закипать темная, холодная злость. Я прекрасно понимал, что играть в демократию в условиях войны — это верный путь в могилу. Но всё же, где-то в глубине души, я жаждал увидеть в своих командирах тот самый первобытный кураж, жажду невозможных побед, отчаянную взаимовыручку. Хотел увидеть стаю волков, а не расчетливых тактиков. Что ж, раз никто не хочет сделать шаг вперед сам, придется ломать через колено. Придется быть тираном.

— Итак. План операции следующий, — я оперся руками о стол, нависая над развернутой картой.

Я начал озвучивать то, что, если мы выживем, непременно войдет во все учебники военного искусства. То, о чем будут до хрипоты спорить седые историки в уютных кабинетах. И даже если мы все сдохнем в этой авантюре, сам факт такой дерзкой попытки перевернет представление о войне. Но я не собирался сдыхать. Я собирался вырвать победу зубами и прирастить славу Российской империи так, чтобы Европа содрогнулась.

— Будем всё просчитывать с дьявольской точностью. Выверять каждый шаг. Но действовать — как удар хлыста. Решительно. Быстро. Беспощадно. Только тогда мы выживем, — сказал я.

Я перевел тяжелый взгляд на командира кавалерии.

— Полковник Румянцев.

Тот подобрался, вытянулся в струну, глядя мне прямо в глаза.

— Ты возглавляешь всю тяжелую и легкую кавалерию. Твоя задача — стремительный марш к Дунаю. Бросок должен быть таким быстрым, чтобы турки даже не успели испугаться. Лошадей не жалеть — там пока хватает свежей травы. Идете налегке. Никаких громоздких обозов. В дорогу — только самое необходимое и немного зерна.

Я сделал паузу, впечатывая каждое слово ему в мозг:

— Слушай меня внимательно, Румянцев. Никаких сражений. Вообще. Не ввязываться в стычки, не тратить время на фуражировку боем. Ваша цель — переправиться через Дунай и смерчем устремиться в сторону Варны. Запомни, полковник: если ты замешкаешься хоть на час, если дашь туркам опомниться и организовать сопротивление на горных перевалах в Болгарии… вы там останетесь. Все. Вы не дойдете, и ты положишь своих людей в узких ущельях, как скот на бойне. Скорость. Дикая, нечеловеческая скорость — вот твой единственный бог в этом походе.

Я выпрямился и снова окинул взглядом присутствующих. В их глазах больше не было нерешительности. В тусклом свете свечей я читал их эмоции, как открытую книгу. Они жаждали этого. Воздух в комнате наэлектризовался от предчувствия грандиозной, кровавой работы. Они настроились.

Но в этом мрачном одушевлении был один изъян. Излишний, парализующий фатализм. Они мысленно уже попрощались с жизнями. Они приготовились красиво умереть за царя и отечество.

Меня это не устраивало. Мертвые герои не берут крепостей.