Читать книгу 📗 Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

— Игра окончена, ваше величество, — тихо, но так, что его услышали во всех уголках комнаты, произнес по-турецки Касем, медленно поднимая револьвер.

— Бах! — выстрел венчал начало целой эпохи.

От автора:

Она — врач из XXI века в теле жены губернатора. Местная медицина убивает, муж считает ее чудовищем, а губерния ждет ошибки. Придется брать все в свои руки.

🩺 https://author.today/reader/551606

Глава 18

Москва

5 декабря 1685 года

Немая сцена. Я стою перед ним в полный рост, расправив плечи. А в массивном, обитом кожей кресле сидит уже не мальчишка. Нет, передо мной — молодой русский Император. И от прежнего угловатого юноши в нем не осталось почти ничего: ни во взгляде, ни в осанке.

Пётр Алексеевич смотрит на меня тяжело, исподлобья. Взгляд давящий, просвечивающий насквозь. Как я учил его, как заложено было природой и кровью в Петре.

И, как ни странно, где-то глубоко внутри я этому даже радуюсь. Хороший получился ученик. Он великолепно усвоил те наши уроки из науки, которую в далеком будущем назовут психологией власти. Ведь чтобы сломать человека, далеко не всегда нужно применять физическую силу, бить ему морду, рвать ноздри на дыбе или щедро дарить царственный удар тяжелой тростью по горбу.

Можно ломать и так. Одним лишь своим абсолютным, подавляющим превосходством. Создать ситуацию, где человек вынужден стоять перед тобой, как на эшафоте, пока ты вальяжно сидишь. Заставить его опустить глаза в пол, сверля его макушку тяжелым взглядом, и дать ему физически прочувствовать: прямо сейчас, в эту самую секунду, решается — жить ему на этом свете или не жить.

Я не знаю, забыл ли Пётр Алексеевич, что именно этому иезуитскому приему в свое время учил его я. Или же он искренне посчитал, что теперь превзошел своего наставника, и решил применить мое же оружие против меня. Но немая сцена явно затягивалась.

Вот так мы молчали уже минут пять. Воздух в кабинете сгустился настолько, что, казалось, в нем вязнут звуки. Слышно было лишь тяжелое тиканье напольных часов. Моя блажь, которую выполнили — часы принесли. Ибо в кромешной камерной темноте сложно понимать, и сколько времени прошло, и в какой реальности нахожусь. И это капание конденсата с потолка… оно было способно убить разум. Так что часы спасали.

Вместе с тем, пора бы и заканчивать эту дуэль взглядов. Иначе выверенная психологическая пытка начинает отдавать откровенной нелепостью.

— Я должен казнить тебя, — наконец нарушил тишину Пётр Алексеевич. Голос его прозвучал глухо, без привычных властных раскатов.

— Должен — делай, государь, — ровно и спокойно ответил я, не отводя глаз. — Если ты кому-то должен. Долги, конечно, отдавать нужно, дело святое. Вот только я ума не приложу: кому и что может быть должен русский Император? Тот самый Император, который сейчас при желании может любому европейскому королю щелбан дать.

Я заметил, как едва уловимо дрогнули уголки губ государя. На мгновение сквозь маску Императора проступило лицо того самого мальчишки. Он бы и засмеялся в голос, но сдержался обстоятельства не те.

Видимо, вспомнил. Вспомнил, что такое щелбан, и что главной ставкой в некоторых наших давних, обучающих играх был именно этот унизительный, но честный способ раздачи долгов. И пусть тогда я старался незаметно проигрывать, но порой и мне приходилось бить Петру Алексеевичу эти самые щелбаны. Бил вполсилы, но звонко — так, чтобы он, не дай бог, не подумал, что наставник ему поддается или лебезит перед его титулом.

— Ты убил Григория Строганова? — Пётр чуть подался вперед, впившись пальцами в подлокотники. — Только честно, Егор Иванович… Только честно.

Мне вдруг показалось, что голос Императора дрогнул. В нем проскользнула обреченность. Неужели его действительно прижали к стене? Неужели боярские кланы выкручивают ему руки, вынуждая совершить фатальную ошибку и казнить меня в угоду их политическим интригам?

А ведь это будет именно ошибкой. Да, окажись я на плахе, я бы постарался сказать свое последнее слово так, чтобы ни одна собака не посмела винить в этом государя. Может, даже взял бы на себя какие-то чужие, куда более грязные грехи. Хотя мне до дрожи не хотелось бы подставлять под удар свою семью — на них тогда выльется столько горя, что не расхлебают до конца дней.

Но я понимал и другое. Если молодого царя сейчас прогнут, если его политически «схарчат» интриганы, заставив устранить верного человека, то власть его пошатнется. Почувствовав слабину, стая набросится. Начнется новый бунт, который по крови и хаосу может оказаться куда страшнее предыдущего стрелецкого. И тогда ничего хорошего ни для Петра, ни для России уже не будет.

Я выдержал его испытующий взгляд. Юлить не имело смысла. Судя по всему, царь и так был абсолютно уверен, чьих это рук дело. Ему просто нужно было услышать это от меня лично.

— По моему приказу, — твердо, чеканя слова, словно забивая гвозди, произнес я. — За то, что он обманывал тебя, государь. За то, что имел дерзость пытаться подкупить тебя. За то, что моих людей он убил исподтишка, как трус. За то, что самовольно захватил земли, которые не были дарованы его роду ни Иваном Васильевичем Грозным, ни кем-либо другим. И за то, что вел тайную торговлю в обход казны державы твоей, Ваше Величество, сношаясь с голландцами и англичанами за твоей спиной.

Я сделал короткую паузу, глядя прямо в глаза Императору.

— За всё за это.

Я признался. И в моем голосе не было ни капли раскаяния. Это было не убийство, а ликвидация угрозы престолу. Теперь ход был за ним.

— Стул принесите! — рявкнул вдруг Император, вмиг сбрасывая с себя личину холодного и грозного самодержца. — Это хорошо, что не солгал. Иначе… правильно, что правду сказал.

Немая сцена лопнула, как перетянутая струна. Двери бесшумно отворились, и гвардейцы проворно внесли в кабинет стул. Причем не какую-то дворцовую банкетку, а добротный, крепкий дубовый стул, явно выполненный на одной из новых мануфактур нашей «Русской Компании».

Пётр Алексеевич жадно подался вперед, упираясь локтями в колени. Передо мной сидел уже не вершитель судеб, а восторженный, любопытствующий юноша, жаждущий историй о великих битвах.

— Рассказывай! Из первых уст хочу слышать, как всё было в Константинополе! Те реляции были скудны. Как Цезарь… Пришел, увидел, победил… Как пришел, кого увидел, с помощь чего и какой ценой победил… Ты не Цезарь, тебе ответ подробный держать, — потребовал он, и в глазах его заплясали азартные искры.

Я позволил себе скупую, почти незаметную улыбку. Поклонился.

— Высадка десанта прошла бодро, государь. Одну нашу галеру османы смогли достать ядром на подходе, пробили обшивку по ватерлинии, но она всё равно дошла до турецкого порта, почти не сбавив хода… — начал я, и перед глазами кабинетные стены растаяли, сменяясь пороховым дымом и солеными брызгами.

Константинополь. Босфор

15 октября 1685 года.

Раннее утро разорвалось в клочья от рева сотен глоток, натужного дыхания бойцов, ударяющихся волн о борта кораблей вод Босфора.

— Налегай, парни! Рви жилы! — рычал я, перекрикивая шум волн, хотя и без того видел, что бойцы выжимают из себя последнее.

Судовые барабаны отбивали такую бешеную, рваную дробь, что казалось немыслимым держать этот темп. Ни одни рабы на галерах во всем мире не смогли бы так грести — у них бы просто разорвались сердца. Но на веслах сидели не рабы. Это были русские воины. Наши воины. Мы вбивали в них эту выносливость месяцами кровавого пота на тренировках.

Разрезая свинцовую гладь Босфора, хищные силуэты наших галер стремительно неслись к порту. На берегу творился сущий ад. Османская столица просыпалась в первобытном ужасе. На пристанях заметались крохотные фигурки людей, вспыхнули тревожные костры, в панике начали формироваться отряды янычар и других воинов неприятеля. В нашу сторону над водой засвистели ружейные пули. Но стрельба была хаотичной, слепой, от страха — никакого серьезного урона эта свинцовая мошкара принести нам не могла.