Читать книгу 📗 Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

— Береги людей, Саша, ни один помереть в дороге не должен, — сказал я Меншикову. — Твое первое важное дело. Не подведи.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство, — отчеканил Александр Данилович.

А когда отведенные мною тридцать минут истекли секунда в секунду, я распахнул дубовые двери и вернулся в королевский кабинет. — Что скажете, Ваше Величество? Время вышло, — ледяным тоном спросил я шведского короля.

Карл XI с трудом поднялся из-за стола, напуская на себя остатки былого монаршего величия. — Я принял решение. Я отрекаюсь от трона в пользу своего сына, — глухо, но упрямо заявил он, надеясь этим жалким юридическим маневром спасти страну от унизительной капитуляции.

— В таком случае, шведское королевство перестанет существовать прямо в эту минуту, — я шагнул к нему, чеканя слова, словно вбивая гвозди в крышку гроба его династии. — Стокгольм станет рядовым русским городом. Весь богатый Север навсегда отойдет под нашу корону, как и Финляндия. А с вашими территориями в Померании мы еще подумаем, кому их выгоднее отдать на растерзание.

Я говорил это ровным, смертельно спокойным голосом, без малейшего надрыва. Словно бы не древнее европейское государство сейчас кроил на куски, не ту могучую Империю, которую мы сокрушили всего лишь одним сложным, немыслимым по дерзости, но безупречно исполненным маневром во льдах. Впрочем, в иной исторической реальности что-то подобное провернули сами шведы, когда молниеносным ударом выключили из Северной войны Данию. Но сейчас сценарий был переписан. И нож к горлу приставили им.

Король побледнел еще сильнее, его руки задрожали.

— Я… я отвечу вам окончательно не раньше, чем через два дня, — попытался он выторговать хоть каплю времени на надежду.

— Нет, сейчас! — мой голос хлестнул, как выстрел, заполнив комнату тяжелой, непререкаемой силой. — Подпишете сейчас — и тогда у вас еще останется хоть какое-то государство! Более того, слушайте внимательно: если сегодня будет заключен союз с Россией, мы гарантируем, что не позволим датчанам забрать у вас Померанию. Выбор прост: жизнь под защитой моих штыков или полное уничтожение. Дания уже собирается хоть какими силами высадиться на юго-западе от Стокгольма. Мы можем не дать им этого сделать.

Лицо Карла исказила судорога бессильной ярости и унижения.

— Будьте вы прокляты! Несите свои бумаги! — сорвавшись на хриплый крик, выплюнул король. Он демонстративно, с горделивой, но уже сломленной осанкой, отвернулся от меня к заледеневшему окну.

Я лишь мысленно пожал плечами. Пусть проклинает. Его попранная гордость волновала меня постольку-поскольку. В большой политике важен только результат, и я его добился.

Вечером в гулком, тускло освещенном зале были подписаны все до единого исторические документы. Свои росписи и тяжелые сургучные печати поставили все: от разбитого короля до бледного, дрожащего председателя — маршала шведского риксдага.

Чернила еще не успели высохнуть, а я уже созвал экстренный военный совет своей ударной группы.

— Господа офицеры, — я окинул взглядом закопченные, изможденные, но счастливые лица командиров. — Я спешно направляюсь в Ниеншанц, где в данный момент должен пребывать государь. Я везу ему на блюде победу. Рассчитываю на вас: столицу Швеции вы не отдадите никому. Вгрызайтесь в землю. Как обстоят дела на периметре? Какие сведения от Глеба? От Савойского?

Из-за стола тяжело поднялся атаман всего казачества Акулов, поправляя сбитую портупею. В его глазах горел мрачный огонь. Еще бы… фрейлину какую-то зажимал, потом на кухне столовался, опять фрейлину нашел при дворе короля. Резвился, как хотел. Ну и ладно. Варвары мы или нет? Да и не видел я, что так уж без желания были эти встречи. Стонали… Впрочем, не об этом.

— Шведы пробовали прорваться, Ваше Высокопревосходительство. Сунулись было сдуру на наши позиции, — басом доложил Всеказачий Великий атаман. — Но были большей частью перемолоты и уничтожены нашими стрелками. Те, кто уцелел, рассеяны по лесам. Савойский периметр держит железно. Стокгольм в наших руках крепко.

Да, этот небывалый титул — Всеказачий атаман — стал моим личным изобретением. Стальным обручем, который навсегда стянул буйную степную вольницу. Теперь над всеми разрозненными казачьими войсками — будь то упрямые яицкие, гордые донские или остатки запорожских — стояла единая, жесткая вертикаль власти. И Акулов был идеальным цепным псом для этой должности.

С тех пор, как пал непробиваемый Стамбул, над которым мы водрузили крест, вся многовековая конфигурация османской угрозы на южном фланге России посыпалась, как гнилой карточный домик.

Турки потерпели настолько сокрушительное, разгромное поражение, что это выбило табуретку из-под ног у тех самых запорожских казаков, что привыкли играть на два фронта. Оставшись без поддержки Блистательной Порты, они толпой потянулись на поклон к русскому престолу. Но прощены не были

. Предательство в новой Империи стоило дорого. И теперь тысячи строптивых запорожцев, закованные в кандалы государственного долга, под конвоем пробивали себе путь сквозь тайгу — осваивать далекий Амур на восточных рубежах. Они отправились туда совсем недавно, еще не успели обжиться в диком краю, но фундамент для русской экспансии на Дальний Восток уже был заложен их потом и кровью.

Двери зала с шумом распахнулись, впуская клубы морозного пара.

— Ваше Высокопревосходительство! Конная дивизия генерала Румянцева на подходе! — звонко, с юношеским задором доложил вошедший ротмистр Данилович Меншиков, смахивая снег с новеньких погонов, что я ввел. — И я готовый отправляться. Обозы собраны.

Я едва заметно улыбнулся, глядя на него. Для этого невероятно одаренного сорванца, развитого не по годам и жадно впитывающего каждую каплю той науки из будущего, что я ему давал, я лично выбил этот офицерский чин. Меншиков был неограненным алмазом.

Я планировал потратить еще полгода на его жесткую шлифовку: все же вытравить из него природное воровство, обучить высшей математике, логистике и штабной стратегии — всему тому, чего исторический Алексашка так и не освоил. Но этот удачно осваивает уже какой год. И вот только тогда, выковав из него безупречный государственный механизм, я официально представлю его Императору.

Я перевел взгляд на склонившихся над картой командиров и повысил голос:

— Если Румянцев со своей тяжелой конницей на подходе, то дело сделано, господа. Волноваться нам больше не о чем, хотя ухо, разумеется, держите востро. Никакой расслабленности до полной зачистки периметра. А я, пожалуй, с легким сердцем могу отправляться в ставку государя. Стокгольм мы удержали, — посмотрел на Данилыча. — Не обессудь, Саша, но я с тобой. Вникать в твое командование обозом не буду.

План с Румянцевым был моей страховкой, разыгранной как по нотам. Его дивизия переходила Ботнический залив не по нашему маршруту — не по опасной, тонкой кромке льда на юге. Он повел своих людей значительно севернее, где ледник встал намертво, промерзнув до самого дна. Еще севернее, чем полудивизия Савойского. И мы разрезали таким образом шведа, дезориентировали врага полностью.

Румянцев шел с тяжелыми обозами, с тысячами боевых коней и неповоротливой полевой артиллерией. Рисковать таким ресурсом, потому и по более толстому льду, проваливаться под который, было бы преступно. Зато теперь этот маневр давал потрясающий тактический эффект: пушки Румянцева неотвратимо выходили в самый тыл той немногочисленной шведской группировке, которая еще могла вынашивать самоубийственные планы по деблокаде Стокгольма. Мы захлопнули котел с трех сторон.

Отдав последние распоряжения, я вышел на морозный воздух, готовясь к долгой дороге. Впереди меня ждал Ниеншанц. Ждал Петр.

Но в ставку я ехал не только с победой. В моей голове зрел разговор, который мог навсегда изменить географию Империи. Я знал, что государь, как и в той, иной реальности, одержим фанатичной идеей прорубить окно в Европу именно здесь, на невских берегах. Он спит и видит, как возводит новую столицу на костях рабочих, прямо посреди гиблых ингерманландских болот.