Читать книгу 📗 ""Фантастика 2025-119". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Хван Евгений Валентинович"

Я метнулся — где??. Потом вспомнил, что меч-то сломан; и обломки валяются где-то на площадке. Батя недоумевающее следил за мной. Я сообразил! Снова упав на колени рядом с Устосом, я выдернул у него из ножен на поясе большой, слегка изогнутый японский боевой нож-вакадзаси, которым он в бою так и не воспользовался, и вложил его рукоять Устосу в ладонь. Как только он почувствовал рукоятку, его пальцы стиснули оружие, и лицо расслабилось. На губах даже появилась слабая улыбка. Снова шевельнулись его губы:

— Как?…

Батя, наклоняясь ему к уху:

— Мы успели. Вовремя. Почти…

— Хорошо…

Он перевел спокойный взгляд на меня и чуть слышно прошептал:

— Почему плачешь?…

Я только сейчас понял, что у меня по щекам обильно катятся слезы. Что у меня буквально все лицо мокрое от слез. Я стал вытирать слезы ладонью, но лишь размазал их с грязью по лицу.

Снова шевельнулись губы Устоса, и мы наклонились, чтобы услышать его. Он говорил с большими паузами, все более слабеющим голосом:

— Не надо плакать… Зачем?… Все хорошо… Я сделал то, что мог… Я поразил врага… Я защитил…

Он помолчал, как будто собираясь с силами, и закончил:

— Это был… самый счастливый день моей жизни…

Взгляд Устоса устремился куда-то вверх, над моим плечом. Он опять чуть улыбнулся. И закрыл глаза.

Батя залитой кровью рукой щупал ему пульс на руке, и на шее. Видно было, что кровь уже не идет. Осторожно положив голову Устоса, которую он поддерживал, батя встал. Опустив голову, он стал вытирать запачканным кровью платком окровавленные руки, потом бросил его. Тетки вокруг негромко всхлипывали. А я плакал навзрыд.

Мама обняла меня за плечи. Я освободился от объятий и встал. Оглянулся. Куда-то туда перед смертью смотрел Устос. В окнах Башни торчали головы любопытствующих соседей. Теперь им ничего не грозило. Пока.

А над крышей Башни, как траурный знак, как дым погребального костра, черным столбом в безветренное небо поднимался дым от горящих на крыше покрышек.

ПОХОРОНЫ

На следующее утро начался исход. Повальный. Соседи сваливали одни за другими. Тащили монатки на себе, катили на тележках. За кем-то приехали. Еще двое смогли завести машины и грузили их битком всякой всячиной. Те, что пешком, шли в «Центр Спасения», который, говорят, открыли в огромном комплексе «Мувск — Экспо», этот самый ближний. Там вода, горячая пища раз в день и защита. Говорят, что «Колизей» охраняют ВВ-шники, что там порядок. Но как на самом деле, рассказать было некому — оттуда никто еще не вернулся.

Кровавое нападение гопников среди бела дня четко показало, что власти, закона в городе больше нет. Что можно рассчитывать только на себя, или на кого-то сильного и жестокого, кто захочет защитить. Защищать по обязанности, по службе больше не осталось желающих.

Накануне мы перенесли мертвого Устоса в его квартиру. Батя с Толиком с трудом расклинили искореженную гоблинами входную дверь, и мы отнесли его. На простыне. Так же, на простыне, положили его на сдвинутые обеденный и письменный столы. Постояли в каком-то ступоре. Что делать дальше-то?

Потом батя сказал, что завтра отвезем его и похороним на кладбище. Недалеко от нас, в паре кварталов, есть военное кладбище, оно сейчас мемориальное, там не хоронят с Войны. Но мы Устоса похороним там. Надо пару лопат достать, сказал, больших, а то у меня только малая саперная.

Мама порывалась Устоса обмыть, но батя не разрешил. Сказал, что воинов после боя хоронили как есть — не обмывали, это нормально. И даже, наверное, почетно.

Я сказал, что сам Устос наверняка бы не захотел, чтобы с него после смерти снимали его доспехи и хоронили без них. И мама согласилась с нами. Она только тщательно обмыла ему лицо. И он лежал теперь такой — бледный и спокойный. В своей квартире, как в зале рыцарского замка. Оно и похоже было, — у него на стенах были развешаны всякие предметы из рыцарского обихода: части лат, еще пара щитов с разными гербами, рогатина и несколько копий, двуручный меч; явно сувенирная, с фенечками и завитушками, секира. И большой флаг, или как он там называется. С тем же гербом.

Надо было еще что-то делать с трупами гоблинов и со старухой со стариком, которых первых во дворе гоблины и настигли. Прежде чем старуха смогла вырваться как-то, да в подъезде укрыться. Повезло еще, что кто был в подъезде, заперлись сразу. Старуха умерла тоже.

Ну, с гоблинами просто, — Толян их за ноги всех стащил к мусорке. Получилось одиннадцать трупов. Славно Устос поработал. Двоих только невредимых батя с Толяном подстрелили, остальные добитые были в той или иной степени раненые или убитые Устосом, или расшибшиеся при падении с козырька. Толян их всех добил. А вот «главного», в косухе и с обрезом, среди них не было…

Я его хорошо запомнил. Потому я специально сходил к помойке, где под огромной грудой источавших вонь пакетов стояли мусорные контейнеры; а рядом лежали убитые гоблины. Что-то во мне перевернулось. Я смотрел на трупы с полным спокойствием. И главаря среди них не было.

Толян за ногу приволок последнего и бросил рядом, когда некая бабка подошла выбросить мусор. У нее и мусорного пакета не было — просто, по старинке, высыпала очистки и обрывки из пластмассового розовенького ведра в зловонную кучу.

Посмотрела на покойников, и с осуждением Толику:

— Что вы наделали, их бы надо в милицию! Теперь вас посодют!

Я увидел, как у Толяна буквально глаза полезли на лоб, он явно хотел сказать что-то, но не нашелся. А бабка, качая головой, побрела обратно к дому.

— Во дает, а?… — только и смог сказать он, когда бабка уже отошла.

— Плюнь, Толь. Пошли. Нет его здесь.

— Нет, во дает, а?… — он помолчал, сплюнул на руки и вытер ладони о штаны, — Как говорит Олег, парадигма сменилась — а они этого и не заметили…

Бабка уже скрылась в подъезде, когда он, наконец, нашел адекватный ответ и крикнул ей вслед:

— Че ж ты тогда, старая, милицию-то не вызвала, когда дверь в подъезд ломали? Или вышла бы, да пристыдила фулюганов!.. — но бабка уже не слышала.

А Толян еще долго потом не мог успокоиться и время от времени повторял, вспоминая:

— Не, ну дает старая, а?… В милицию!.. Посодют!.. За, б…, причинение тяжких телесных честным гражданам!..

Старика со старухой решили похоронить прямо во дворе. Заставлять копать могилу не пришлось, — батя только заикнулся, как несколько мужиков с готовностью вызвались и найти лопаты, и похоронить стариков. Вскоре во дворе уже кипела работа. Стариков занесли к ним в квартиру, и над телами хлопотало несколько женщин и старух. Тогда трупы еще были в диковинку. Тогда трупы еще старались прибрать, переодеть…

Это, конечно, не касалось гоблинов. Выносящие мусор считали своим долгом прошипеть в их адрес что-нибудь злобное, а то и пнуть безответных покойников.

Толик сказал, что, наверное, самое разумное будет их сжечь — прямо на мусорке. Завалить мешками с мусором, облить бензином и сжечь. Батя с ним не согласился, — вони будет на весь микрорайон, и не сгорят они дотла, вонять долго будут. Припахать мужиков из дома — пусть роют еще одну яму?

Потом Толик сказал:

— А что мы-то суетимся больше всех? Пусть ОНИ придумывают, что с ними делать. Ты что — в натуре старшим подъезда назначен?…

— Сами они ни на что не способны, — поправил батя, — Ты же видел. Да и последние дни они тут доживают — сейчас разбегутся все, я чувствую. И… Фактически так и есть — старшим назначен. Обстоятельствами. Так что завтра припашем-ка их еще на одну яму — не развалятся.

Но ночью из одиннадцати трупов четверых утащили. Наверное, родственники. Еще за одним пришла целая делегация рыдающих баб, когда мы утром уже грузили тело Устоса в машину. А кто и как похоронил остальных — мы так и не узнали, да и не стремились.

Тело Устоса всю ночь пролежало на столе. Батя достал из запасов две свечи, и поставил по обе стороны его головы. Зажег.

Пришла вся такая испуганная, молчаливая Элеонора. Она все это дело видела из окна, заперлась за своей тяжеленной сейфовой дверью. Мы дома в молчании поужинали, потом снова пошли к Устосу. Там, при горящих у изголовья Устоса свечах, в полутьме, я со всеми подробностями рассказал произошедшее. Нам не мешали. Никто из соседей не рискнул к нам присоединиться в этот вечер; все были слишком напуганы, и с наступлением темноты сидели по квартирам тихо, как мыши.