Читать книгу 📗 Казачонок 1862. Том 9 (СИ) - Насоновский Сергей

Сухоруков прищурился.

— Волостным писарем, значит, были?

— Именно так.

Вот тут Сухоруков задумался. Строев кашлянул в кулак, пряча усмешку. Я тоже едва не хохотнул, но вовремя сдержался.

— На выселках, значит… — задумчиво протянул ревизор.

— Именно. Вот добрым соседям и решил помочь, — Бабушкин чуть развел руками. — Вам как никому ведомо, сколько сил отнимает правильное ведение положенных бумаг.

Сухоруков смерил его взглядом.

— Значит, вы уже знаете, в чем дело?

— В общих чертах. Книги и журналы ведены неряшливо. Требуется привести их в должный вид. Часть записей сделана неподобающим образом, некоторые сведения дублированы и в общий итог не сведены. Но все поправимо. Нужно лишь приложить умелые руки и опыт знающего человека.

Он говорил спокойно, ровно. По лицу Сухорукова я понял, что Бабушкин, кажется, уже нащупал к нему ключик.

— Ну что ж, Андрей Михайлович, возможно, вы и правы. Если сможете привести дела в порядок достаточно быстро, это облегчит всем жизнь.

— Буду рад постараться, — отвесив вежливый кивок, холодно улыбнулся Бабушкин. — Вот только мне денька два-три, думаю, понадобятся. Будет ли у вас возможность немного обождать?

Сухоруков недовольно пожевал губами, раздумывая и словно бы что-то подсчитывая в уме. И в итоге, не найдя как законно возразить, согласился с предложением.

В первый же день Бабушкин показал, что понимает, о чем говорит. Не так страшен черт, как его малюют. Если подойти к делу с умом, проблемы уже не кажутся такими неразрешимыми.

К вечеру кабинет атамана превратился в маленькое поле боя. Где видел ошибку, бывший писарь сразу правил формулировки на более правильные. И с арифметикой он дружил явно получше Гудки и тем более Строева, потому циферки в столбцах тоже начали ложиться правильно, суммы сходились идеально. На полу Бабушкин разложил связки бумаг, на лавке журналы, на столе отдельными кучками были рассортированы стопки с надписями: показать, переписать, проверить, убрать подальше.

Последняя кучка мне и атаману нравилась меньше всего, но Бабушкин объяснил тихо и доходчиво:

— Есть бумаги, Гаврила Трофимович, которым лучше вовсе не попадаться на глаза проверяющему.

— И что, прятать их? — мрачно спросил Строев.

— Временно не показывать, от греха подальше. Пока не спросят, под руку совать не станем. Если спросят, покажем, но с нужной оговоркой и объяснением.

— Хитришь ты чего-то, Андрей Михалыч.

— Такая работа, Гаврила Трофимович, поверьте моему опыту!

Следующие два дня прошли в том же духе. Бабушкин с утра являлся в правление при полном параде, раскладывал бумаги и садился напротив Сухорукова. Поначалу они еще цапались. Сухоруков давил положением, Бабушкин почтительно соглашался и тут же показывал, где сам проверяющий торопится с выводом. Делал это так гладко, что Ивану Ивановичу приходилось либо признавать правоту, либо выглядеть дураком.

Дураком он выглядеть не хотел, и тон их разговора постепенно менялся. Требовательность почти исчезла, зато появились подсказки. Получалось уже не противостояние, а совместная возня двух канцелярских крыс над одной ведомостью.

Мы с атаманом, глядя на обоих, только диву давались.

На третий день Сухоруков вдруг объявил, что желает лично поглядеть, как устроены выселки иногородних.

— Раз уж в бумагах о них речь есть, надобно сверить с местом.

— Милости прошу, Иван Иванович, — улыбнулся довольный Бабушкин. — Заодно сами увидите, что народ обустраивается надолго и хозяйством мал-помалу обрастает.

Мы со Строевым переглянулись. Проверять выселки, значит, собрался.

Вернулись они под вечер. Раскрасневшийся Сухоруков сидел в возке рядом с Бабушкиным, и вид у него был совсем другой. Похоже, не одним чайком его там Андрей Михалыч поил. Ну-ну. Бойцы бумажного фронта, одного поля ягоды. Вот и нашли общий язык.

Бабушкин тоже выглядел довольным и незаметно подмигнул атаману.

— Как съездили, Иван Иванович? — справился Строев.

— Стройки там еще, конечно, много, — ответил Сухоруков. — Но оно и понятно. Главное, Андрей Михайлович порядок блюдет. Списки семей показал, лошадей, коров и прочую скотину по дворам разнес. Все записано как надо. Даже кто к весне пашню подымать намерен, и то отмечено.

Строев сдержался, а вот я отвернулся к окну и улыбнулся. Перегаром разило от ревизора так, что хоть весь дом проветривай.

— Сразу бы так, Гаврила Трофимович, — ворчал Сухоруков уже без прежней злости. — А то развели свинарник. Бумаги в одну сторону, дела в другую. Бабушкин другое дело. Сразу видно грамотного человека.

На восьмой день, ближе к полудню, Сухоруков наконец объявил, что работу в Волынской закончил и пора ему уезжать.

Мороз с утра стоял крепкий. Снег скрипел под полозьями ревизорского возка. Не сказать, что ревизор был доволен. Но с прежним его видом уже не сравнить. По крайней мере, молнии глазами не метал.

— Что ж, Гаврила Трофимович, — сказал он, поправляя воротник шинели. — Беспорядок в делах у вас имеется. Этого отрицать невозможно.

— Знаю, Иван Иванович. Начали править, как сами видите.

— Это хорошо, что правите. Совсем без взыскания обойтись не получится. По расходной книге напишу замечания, и какой-никакой штраф будет. Но думаю, на этот раз только этим и ограничимся.

Строев тяжело вздохнул, но, поймав одобрительный знак Бабушкина, который кашлянул в варежку, кивнул в ответ.

— Однако злого умысла я в небрежении том не усмотрел, — продолжил Сухоруков. — Неряшливость, болезнь писаря, нехватка надлежащего контроля. Вот об этом в рапорте и напишу.

— Благодарю за справедливость, Иван Иванович, — чинно поклонился Бабушкин.

— С вами, Андрей Михайлович, дело иметь можно. Жаль, что вы прежде бумаги тут не вели. Думаю, и вопросов тогда не было бы.

Строев так скрипнул зубами, что я едва не поморщился, а Бабушкин отвесил ревизору благодарный полупоклон.

Сухоруков полез в портфель и вытащил перевязанную бечевкой пачку бумаг.

— Вот это оставлю вам, Гаврила Трофимович. Новые приказы и циркуляры, что мне велено раздать по станицам. Тут часть касается отчетности, часть списков, часть расходов на общественные нужды. Советую внимательно ознакомиться, чтобы опять чего не случилось.

Он коротко поклонился, сел в возок и наконец отбыл в Ставрополь.

Мы стояли на крыльце и смотрели, как ревизорский возок удаляется прочь по улице. Когда он скрылся за поворотом, Строев наконец выдохнул.

— Уехал, ирод, — сказал он глухо.

— Ну и слава Богу, Гаврила Трофимович, — с облегчением поддержал я.

Могло выйти куда хуже. Штраф и замечание неприятны, но не смертельны. После отъезда Сухорукова напряжение ушло не только из кабинета атамана. Казалось, вся Волынская вздохнула свободнее.

Только радость наша продержалась недолго. Бумаги, которые ревизор оставил перед отъездом, снова заставили волосы на голове атамана шевелиться.

Ближе к вечеру я зашел к нему и с порога услышал:

— Мать честная, Гриша! Да куда ж эти… Чего они там понапридумывали?

Бабушкин, который появился в кабинете, видимо, чтобы обсудить свое вознаграждение за помощь, поправил очки.

— Позволите ознакомиться, Гаврила Трофимович?

Строев протянул ему лист.

— Андрей Михалыч, а тут про что вообще?

Бабушкин взял бумагу, разгладил на столе и начал читать с важным лицом.

— Я объясню.

Строев бросил на меня быстрый взгляд. Я только пожал плечами. Бабушкин тем временем уже водил пальцем по строкам, не отрываясь.

— Тут сказано, что надобно по-новому сводить сведения о дворах, лошадях и годных к службе. Но это не страшно. Сделать надо отдельную ведомость, а старые книги оставить как основание.

— Угу, — мрачно сказал Строев. — А это?

Он протянул следующий лист.

— Это по общественным расходам, — сказал Андрей Михалыч после короткого чтения. — Тут тонкость есть. Если школа идет за свой кошт и станичных денег не берет, то ее лучше вести отдельной тетрадью. Чтобы никакой Сухоруков потом не смешивал одно с другим.