Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 3

Я чинил. Официально это называлось «работы по регламенту консервации», фактически я ходил за слесарем смены, подавал, держал, а потом слесарь смены обнаружил, что если дать кадету схему и уйти обедать, то к концу обеда узел собран, и стал уходить обедать чаще. Помпу номер три мы с ним перебрали за две смены. Кран кашлять не перестал, но стал делать это реже и как-то извиняясь: там нужна была деталь, которой в доке не было, и я записал ее номер себе, на всякий случай, по привычке записывать номера всего, что просит помощи.

А с вентиляцией четвертого яруса вышла история, которую я потом рассказывал Дэйву в лицах. По вторникам на четвертом ярусе включался резервный контур, так стояло в графике продувки, и на резервном контуре, в недрах короба, лежала чья-то ветошь, забытая, судя по слою пыли, еще до моего рождения. Ветошь грелась о калорифер и честно пахла паленым, раз в неделю, по расписанию, двадцать лет подряд. Я ее вынул. Постоял. Положил в контейнер для протирочных материалов, испытывая странное чувство, будто разобрал местную достопримечательность. Слесарь смены, узнав, три минуты молчал, а потом сказал, что теперь по вторникам будет нечем пугать практикантов, и посмотрел на меня с укором.

Про смены и деньги доложу отдельно, по всей форме, потому что финансовая часть в этой хронике традиционно точная, а тут еще и поучительная. Работал я по согласованию, не более трех часов в день: больше кадету не полагалось по тому же параграфу, пункт следующий. За две недели набежало восемнадцать оплаченных часов. Восемнадцать на два восемьдесят пять, это пятьдесят один кредит тридцать сотых, и когда я увидел эту цифру в расчетной ведомости, у меня на секунду зазвенело в ушах, как от близкого разряда.

Потом я прочитал ведомость до конца.

Удержания. Оформление допусковой книжки: девять сорок. Медосмотр по прейскуранту санчасти: шесть ровно. Залог за спецодежду: восемнадцать. Страховой сбор межнавигационного периода: четыре пятьдесят. Канцелярский сбор, и я до сих пор не знаю, что это: два. Итого удержано тридцать девять кредитов девяносто сотых. К выдаче: одиннадцать сорок.

Я стоял у окошка кассы и испытывал чувство, которому в Империи, наверное, есть уставное название. Мне начислили за то, что я работал, и удержали за то, что я получил право работать. Право стоило дороже труда почти вчетверо. Кассирша, женщина с лицом, видавшим все выражения моего лица оптом, выдала одиннадцать сорок и сказала единственное утешение, которое здесь полагалось по штату:

— Удержания разовые. Дальше пойдет чистыми.

Из них три сорок ушли в тот же вечер на буфер напарнице, месячная норма ее железного здоровья, статья, которая в моем бюджете стоит первой строкой при любой погоде. Еще двадцать сотых съел припой. Итого на руках у меня осталось восемь с половиной кредитов, против семидесяти сотых на начало каникул, и я записал это в схему с удовлетворением человека, который впервые за год видит, как стрелка прихода обгоняет стрелку расхода не рывком, а ходом. В нижнем углу схемы, куда я смотреть не собирался, сама собой посчиталась разница до билета домой. Стирать ее я не стал.

Перчатки, кстати, я добыл отдельно и без денег. Залоговая спецодежда шла без такелажных перчаток, такелажные полагались только штатным, а мои кожаные, целинские, к концу первой недели попросились на списание вторично. Я пошел к интенданту дока. Интендант дока летом, это самый несчастный человек в Империи: склад полон, людей нет, опись не сходится на четыре позиции, а в каптерке третий год не работает вентилятор, и жаловаться некому, потому что вентилятор не числится. Я починил вентилятор за сорок минут, не спрашивая, числится ли он. Интендант смотрел на вращение лопастей, как на возвращение блудного сына, а потом молча вынес мне со склада пару списанных такелажных перчаток, почти новых, списанных, как я понимаю, тем особым способом, каким на складах списывают вещи для нужных людей.

— По акту они утилизированы, — сказал интендант строго. — Так что их нет. Носи на здоровье то, чего нет.

Я поблагодарил и с тех пор работал в несуществующих перчатках, и они, скажу вам, сидели лучше всего существующего, что я в жизни надевал на руки.

Про ящера расскажу так, как оно было, то есть коротко и непонятно, потому что длинно и понятно у меня про него не выходит до сих пор.

Была середина третьей недели, я катил тележку с крепежом по причальной галерее, той, что идет над четвертым причалом во всю длину. Навстречу по галерее шли двое: грузовой чиновник портовой службы, из тех, что носят планшет, как щит, и рядом с ним, вполголовы выше, некто в пестром латаном халате. Походка у некта была неторопливая, хозяйская, и разминулись мы, как расходятся на узкой галерее все люди дока: я принял тележку к перилам, они прошли, чиновник что-то говорил, некто слушал, не поворачивая головы. На меня он не взглянул вовсе. Вся встреча заняла секунды четыре.

И вот с этими четырьмя секундами я потом ходил полдня, как ходят с занозой, которую не видно. Что-то в них было не так. Спина знала что, а голова нет: между лопатками у меня сидел холод, аккуратный, размером с монету, и не таял ни от работы, ни от обеда. Я перебирал галерею в памяти, как перебирают ведомость в поисках ошибки: чиновник, планшет, халат, походка. Ничего. К вечеру, уже в душевой, под горячей водой, память наконец сработала, как срабатывает реле с запаздыванием: халат. Пестрый, латаный, штопаный внахлест. Я видел такой халат на первом курсе, в медотсеке, и видевший его день был не из тех, что забываются.

Ящер. Тот самый, ручной ящер тактички, знахарь, или кем он там числился по описи. Тогда он прошел мимо меня и сказал семь слов, которые я с тех пор не разобрал до конца. Сегодня он прошел мимо и не сказал ничего, и не посмотрел, и я вам честно скажу, не знаю, что из этого мне меньше нравится.

Полка, на которой у меня лежит этот ящер, состоит из одного предмета. Теперь предмет стал толще на четыре секунды. Ночью, уже наверху, в кубрике, я доложил про галерею напарнице, потому что докладываю ей все, что не понимаю: у нее для таких вещей есть отдельный раздел.

Пауза в наушнике была длиной секунды в три, для нее это много.

— Внесено, — сказала она наконец. — Раздел наблюдения. Смежная запись существует. Комментариев не имею. Наличие комментариев, которые я не озвучиваю, прошу считать официально зафиксированным.

— Это как понимать?

— Как заботу, — сказала напарница. — Спи.

Ночные разговоры у нас в то лето вообще были хорошие. Кубрик стоял пустой, четыре койки, три из них заправлены по-походному и накрыты чехлами, как борта на консервации, и в этой пустоте можно было говорить в наушник хоть до подъема, никого не таясь. Напарница за лето прошла программу второго курса, всю, с опережением, о чем доложила мне тоном, каким докладывают о разгрузке: сухо и с перечнем. Учебные запросы она гнала по ночам с моего профиля, серые, аккуратные, неотличимые от запросов кадета, который не спит перед контрольной, и библиотечная система кампуса, я думаю, считала меня самым прилежным человеком в истории Академии. Если бы система знала, что прилежных нас двое и один из нас не числится, у нее бы перегорел какой-нибудь важный предохранитель. Но система не знала. Система вообще знала про меня удивительно мало, и я эту ее особенность берег, как берегут несущий шов.

В последнюю ночь третьей недели напарница подвела итоги моих каникул. Я лежал, смотрел в темный подволок, слушал, как дышит пустой кубрик, и получал резолюцию.

— Сводка за отчетный период, — сказала она голосом, в котором канцелярита было ровно столько, чтобы я расслышал издевку. — Отработано смен: одиннадцать. Починено единиц оборудования: семь, из них одна достопримечательность. Заработано: одиннадцать целых четыре десятых. Удержано системой за право быть заработанным: тридцать девять целых девять десятых. Каникулы: показатель восстановления кистей девяносто два процента. Показатель восстановления здравого смысла: запрошен, ответ не получен, повторяю запрос.