Читать книгу 📗 Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум » Страница 4

— Здравый смысл на консервации, — сказал я. — До осени.

— Отклонено. Осенью у тебя расписание, война и второй курс. Здравый смысл рекомендуется расконсервировать сейчас, в тихий сезон, пока запчасти дешевы.

Я хмыкнул в темноту. Она была права, как обычно, процентов на девяносто, и, как обычно, я собирался использовать оставшиеся десять на всю катушку.

А потом тихий сезон кончился. Кончился он не по календарю, до начала года оставалось еще полторы недели, а по расписанию пассажирских линий: в понедельник утром к пассажирскому терминалу кампуса пришел первый борт с материка, если можно так назвать метрополию, и привез первых возвращающихся. Я как раз шел мимо терминала к утренней развозке, в несуществующих перчатках, с расчетным листом за вторую половину месяца в кармане: к выдаче в конце месяца, чистыми, как и обещала кассирша, и на эти чистые у меня уже был сверстан план, буфер напарнице вперед, расходники, взнос в кубричную кассу к началу года. Бюджет у меня сверстан всегда, деньги в него только заселяются. Я остановился посмотреть на трап, потому что после месяца пустоты движение у терминала выглядело, как первая талая вода.

Первым по трапу сошел Крас.

Загорелый, отглаженный, отдохнувший так, как отдыхают люди, у которых слово «каникулы» есть в семейном словаре поколений с четырех. Под мышкой у него был планшет, новый, той серии, которую я видел только в каталогах, тонкий, как лист обшивки. Он шел по трапу легким шагом человека, вернувшегося на свою территорию, и меня он увидел сразу, издалека, как видят то, что искали глазами заранее.

Он не остановился. Проходя мимо, на те же полсекунды, на какие сбавляют шаг для короткой передачи, он повернул голову и сказал ровно, без нажима, как говорят о погоде на завтра:

— Осень, Форк. Я обещал.

И прошел дальше, к корпусам, а я остался стоять у терминала с ведомостью в кармане и со странным ощущением, что тихий сезон в доке кончился по всем магистралям сразу. Где-то на четвертом причале кашлянул кран. Я его понимал.

Глава 2

Небо по чайной ложке

Кампус наполнился обратно за двое суток.

Я наблюдал за этим процессом с интересом человека, который месяц смотрел на разобранный узел, а теперь присутствует при обратной сборке. Пассажирские борта подходили к терминалу по четыре в день, из каждого выгружалось сотни три человек вместе с багажом, загаром и историями, и здание Академии, месяц дышавшее ровно и низко, снова задышало, как положено казенному зданию под полной нагрузкой: с одышкой по столовой в часы приема пищи, с хрипом горячей воды к отбою и с той особой вибрацией четырех тысяч голосов, которую перестаешь слышать на третий день, потому что она становится тобой. Навесное вернулось и развесилось по местам. Несущее сделало вид, что никуда не отлучалось.

Дед перешел с девяти довольствующихся обратно на четыре тысячи за одну смену и без видимого усилия, как переключают редуктор. Я застал его в первый день полного зала, у раздачи, посреди грохота, пара и очереди длиной в учебный год, и не удержался, спросил, каково ему после месяца тишины. Дед положил мне порцию, посмотрел поверх очереди взглядом командира, принимающего пополнение, и сказал:

— Никак. Котел больше. Война та же.

Добавки он мне, между прочим, больше не клал: баланс сошелся, довольствующиеся прибыли в полном составе, и я из статьи «расход продукта» вернулся в статью «личный состав». Не скрою, в статье «расход продукта» кормили лучше.

Неделя по моему счету шла сорок первая. Счет недель я завел в первую же осень и бросать не собирался: во-первых, обещал себе, а себе я обещаю редко и стараюсь не срывать поставки; во-вторых, неделя, это единственная единица академического времени, которая не врет. Сутки врут расписанием, семестры врут отчетностью, а неделя честная, как шпангоут: семь дней, наряд, банный день. По шпангоутам меряют корпус, по неделям я меряю жизнь.

Была у меня и вторая система учета, локальная. На внутренней стороне люка нычки, ниже задрайки, приклеен ярлык моего собственного изготовления, выполненный по всем правилам имперского делопроизводства: наименование объекта не указано, дата ввода в эксплуатацию не указана, зато имеется аккуратная сетка поквартальных осмотров. В ту неделю я поставил в сетке пятую отметку. Пятый квартал объект состоял на балансе, не состоя при этом ни в одной описи Империи, и я считаю это лучшей аттестацией качества монтажа из возможных. Уголок ярлыка от времени отклеился и обвис. Я пожал его двумя пальцами, как жмут руку сослуживцу после долгой разлуки, и подклеил. Служим дальше.

Теперь про деньги, потому что финансовая часть в этой хронике традиционно идет впереди лирической, так уж я собран.

Расчетный лист за вторую половину месяца отоварили внизу, в кассе дока, в последний день межнавигационного периода: я спустился утренней развозкой, попутной статьей при чужом грузе. Четырнадцать оплаченных часов по два восемьдесят пять. Чистыми, как и обещала кассирша: удержаний ноль. Я стоял у окошка и смотрел на цифру с чувством, которое опознал не сразу. Тридцать девять девяносто. Ровно столько система месяц назад удержала с меня за право работать. Система вернула мне цену двери с точностью до сотой, и я бы восхитился симметрией, если бы не знал, что бухгалтерия совпадений не признает. Я тоже не признаю. Я записал цифру в схему и постановил считать ее не совпадением, а квитанцией.

Распределение произошло в тот же вечер, наверху, в кубрике, потому что деньги, которые ночуют в кармане нераспределенными, к утру начинают считать себя свободными. Буфер напарнице на два месяца вперед: шесть восемьдесят, статья первая при любой погоде. Взнос в кубричную кассу к началу года: пять ровно. Расходники, припой, мелочь по описи: три десять. Остальные двадцать пять ушли в схему, в графу, которой у меня отродясь не было и которую я завел специально под этот случай, выведя название печатными буквами: резерв. У человека с Целины слово «резерв» вызывает примерно те же чувства, какие у прочих людей вызывают стихи. Я перечитал графу дважды. Стихи как стихи.

Мери вернулась в четверг, четвертым бортом.

Я оказался у терминала по дороге со склада и остался посмотреть, потому что за месяц пустоты отвык от зрелища прибытия, а отвыкать от зрелищ вредно: теряешь калибровку. Мери сошла по трапу с тем же вещмешком, с каким уезжала, плюс небольшой жесткий кофр, который она несла наклейками вниз. Вернулась она чуть тише и чуть дороже, чем уезжала. Дороже не в смысле денег, а в смысле отделки: так возвращается с заводской калибровки инструмент, который и до калибровки был точным, а теперь об этом есть документ. Она кивнула мне на ходу, экономия движения у нее за полгода стала строже, и прошла к корпусам, неся кофр так, что было видно: вес учтен, распределен и жалоб не имеет.

За ужином она села за стол у колонны, самый неудобный в зале, и я не сразу понял, что неудобный он для тех, кто хочет разговаривать, а для того, кто хочет видеть весь зал и не быть в его середине, стол лучший из имеющихся. Ела она по норме и смотрела на столовую, как смотрят на схему грузопотоков: не на людей, а на то, как они движутся, где узлы, где заторы и где кто-то поставил колонну, не спросив логистику.

Марк направился к ней с вопросами. Вопросы у него были заготовлены заранее и пронумерованы, я видел список: одиннадцать пунктов, первый «общая оценка организации обмена», последний «предложения по улучшению». Дэйв, не отрываясь от каши, поймал его за рукав.

— Не сегодня, — сказал Дэйв. — Человек еще едет. Дай человеку доехать.

И Марк, человек регламента, опознал в этой фразе регламент и сел на место, аккуратно перевернув список лицом вниз. Дед вышел из-за раздачи, поставил перед Мери добавочный паек, не спрашивая и не комментируя, и ушел обратно. Мери посмотрела на паек, как на груз без маркировки, приняла его к учету и кивнула в сторону раздачи. Раздача не обернулась, но, по-моему, приняла кивок к учету тоже.