Читать книгу 📗 Мистификация дю грабли - Суров Сергей » Страница 231

— Дудка? — удивился апостол.

— Ну, да, дудка, большая такая… У них в ансамбле! — руками попытался показать размеры дудки сатирик.

— В милицейском, — утвердительно кивнул апостол.

— А в каком же ещё? — взбеленился сатирик.

— Дудка… — задумчиво повторил апостол, припоминая состав ансамбля правоохранительных органов Рая.

— Ну, дудка, дудка… — потеряв терпение от тупости собеседника, выдохнул сатирик.

— С завитушками и свёрнутая питоном? — уточнил апостол.

— Во, точно! — обрадовался сатирик.

— Геликон… — усмехнулся Пётр. — Изрядная штука, скажу я тебе…

— А эта… москвичка? — желая отвлечь апостола после выяснения названий музыкальных инструментов, спросил сатирик.

— А она одна такая… коренная в Раю. Нет, жительниц Москвы здесь хватает, но коренная она одна. По матери… — сморщился от улыбки апостол.

— А за что она сюда попала? Тоже что-нибудь натворила? — тоном сплетника, приготовившегося услышать нечто тако-о-е, спросил сатирик.

— Да нет, на ней пробу было ставить негде. Та ещё… Но ты помнишь сказку про Содом и Гоморру? Вот, что-то похожее произошло, — ответил апостол и пальцем показал на ведро.

— Бред, когда это было? Тыщщи лет тому назад. Да и было ли это? — заинтересовался сатирик, наполняя ковшик апостола нектаром.

— Тогда не было, а она эту сказку былью сделала, — вздохнул апостол, принимая из рук сатирика наполненный ковшик.

— Как? — поинтересовался сатирик, не упуская возможности наполнить свой ковшик.

— Понимаешь, на земле сейчас Содом — это Нью-Йорк, а Гоморра — Москва. Попал к ней в гости клиент, мудрец из Китая. По паспорту — сто один год, по факту — пятьсот лет с небольшим. Ну, у них в Китае путаница вечная с летоисчислением. Когда они во времена председателя Мао со своих календарей переходили на общемировой календарь, ему не поверили, махнули рукой на его рассказ и скинули с него четыреста лет уже прожитой им жизни… — рассказал апостол и с удовольствием хлебнул из ковшика.

— Ну, пришёл так пришёл… — ответил сатирик и без колебаний опустошил свой ковшик.

— Не перебивай, отрок, мудрец тот очень приглянулся Ему. Но никак он умирать не хотел. Мудрый был, всё предвидел и всего вовремя избегал. Заинтересовал он всех в Совете загробного мира. А тут на тебе… — пустился в свои воспоминания апостол.

— Залез-таки на неё? — с ехидцей подсказал сатирик.

— Да ещё как! Мощи, живые мощи были, и тут… Казанова в Аду хвастунишкой теперь числится, — поднял указательный палец апостол и, допив ковшик, добавил: — Будем!

— И за этот подвиг? — тормошил своими расспросами апостола сатирик. — Её…

— Ну, да… Мудрец-то теперь в архангельском чине в Совете заседает. Прямо с неё в архангелы его произвели, а она недолго после него мучилась. Часа три… И следом — в Рай. Наливай… — закончив повествование, предложил сатирику апостол.

Апостол с сатириком молча осушили по ковшику, потом ещё и ещё…

— Петь, давай меня в Ад, а? — покачиваясь на облаке, предложил сатирик апостолу. — Папаню найду, морду ему набью. Там он ведь, гад, там…

— Мать пожалей… — лакомясь амброзией, посоветовал апостол.

— А где она? — повернулся к апостолу сатирик.

— Да здесь… Но к ней тебя не пустят… — отрицательно покачал нимбом апостол.

— Это ещё почему? — насупился сатирик.

— Так она тебе морду набьёт… — простодушно решил апостол.

— Эх, сирота я, сирота… Ни отца, ни матери… — пригорюнился сатирик.

— Зря это ты меня… — всхлипнул в след ему апостол.

— О чём это ты, Петь? — отозвалась душа побитого сатирика.

— О родителях моих… Папаню… это… его звали Завиде… Зеведе… Ну, как-то звали… — махнул рукой апостол.

— Моего тоже как-то звали… — вздохнул сатирик.

— Знаю… — ответил апостол. — Особый случай только для сатириков. Папаши вашего брата все на службе в Аду. Некоторые в больших чинах!

— А мой? — с надеждой встрепенулся сатирик.

— Твой вообще… — махнул рукой апостол. — Цирковой группой в Аду заведует. Аншлаг за аншлагом. Но я тебя туда не отдам. Я тебе такую характеристику набросал, пока тебя не было, да и отправил в канцелярию…

— За мной не заржавеет… — многозначительно ухмыльнулся сатирик. — А что ты там написал? Взглянуть бы…

— Ишь… ик… какой шустрый… — скривился Святой Пётр. — Я ж не на бумаге… ик… Бумага что? Тьфу! Я… ик… Тьфу ты, опять нектар сбодяжили, ну, я им покажу…

— А на чём… ик? — икнул, собрав всю волю в кулак, поинтересовалась душа сатирика.

— На… ик… тьфу ты, на скрижалях! — апостол сделал знак пролетавшему мимо ангелу с сумкой быстрой доставки еды. Ангел спланировал к собеседникам, и апостол попросил у него чего-нибудь холодненького. Тот без слов достал из сумки свиток и протянул его апостолу:

— Опять в кредит? — спросил ангел у апостола.

— Я из лимита ещё не вышел… — смущённо ответил апостол, разворачивая свиток.

— Да ты чё… — окосел окончательно сатирик, глядя вслед улетающему ангелу.

— Да, поньмашь, на тебя тут донос мимо меня несли… — стыдливо поёжился апостол, вчитываясь в свиток.

— У вас что здесь, 37-й год? — оторопел сатирик, вспомнив земную страшилку.

— Мальши… ик-ик, да шо… ик, со мной? Там про т-тебя… Просто признан — признан полезным для пропаганды святости на земле, — промычал апостол и негромко, закрыв глаза, произнёс:

— Тиликати ити, тилика пати, дай в лоб шоб в носу ковыряти…

— Чё?! — задохнулся от гнева сатирик, припомнив своё земное отношение к забегаловкам.

— Потерпи… Может, ошиблись. Всяко бывает, — вздохнул апостол с явным облегчением на лице после процедуры со свитком.

— Да у вас здесь чё, бардак? — окончательно вышла из равновесия душа сатирика.

— Заткнись… — поморщился с закрытыми глазами апостол. — Не мешай мне заклинание усваивать.

— Какое ещё заклинание? Это то, что ты сейчас бормотал? — остывая от обиды, поинтересовался сатирик.

— Ну, да… — ответил апостол, открыв совершенно трезвые глаза. — И тебе не помешало бы. Но… ты ещё не на учёте. Не прописан ты ещё здесь.

— Как это? Там уже и могилы у меня нет, а я здесь всё ещё на птичьих правах? — заволновалась душа сатирика.

— Куда ты денешься? — усмехнулся апостол.

— Ладно об этом… Послушай, Петь, я тут обратил внимание, что за забором ну никакой живности. Как так? В Раю, говорят, кролик со львицей, петух с лисицей, крокодил на лугу пасется на травяной диете, и остальные так же. Миролюбие, одним словом, и безо всякой ревности? А я никого не увидел… — обратился сатирик к апостолу в поисках ответа на свои сомнения.

— Плохо глядел. У нас, конечно, не зоопарк или зверинец, но кое-что обитает… — апостол дунул перегаром в сторону врат, и перед ними вспыхнул настоящий фейерверк: снопы красных лучей, дымя и треща, слились с голубыми вспышками с зелёными хвостами, а чуть позже взорвались фиолетовые, оранжевые, серебряные и золотые всполохи непонятных узоров.

— Чё это? — ошеломлённо разглядывая представление, устроенное апостолом, прошептал сатирик.

— Уничтожение улик… — вяло ответил апостол. — А ты чё хотел? Перегара хоть и нет, а приметы-то остались.

— А я? — пытаясь понять происходящее, озадачился сатирик.

— А чё ты? Молчи. Кайся. Молись, — апостол завертел головой по сторонам, явно кого-то ожидая.

— Чё?! — не поняв поведения собеседника, спросила душа сатирика.

— Молчи, осёл, счас попечительский совет Рая прибудет, — объяснил Пётр и возвел очи горе.

— Шо за совет? — дёрнулась душа сатирика, на всякий случай определяясь с укромным местом для своего спасения.

— В одеждах осиянных… Тебе этого не понять, смертный. Хорошо хоть не совет по дисциплине. Тогда ваще… Поплясал бы ты, — приняв официально-величественный вид, ответил апостол.

Откуда-то сверху, немало удивив душу сатирика, появился сверкающий столб лифта. Арочная дверь столба бесшумно открылась, и из неё вышли три высоких старца с посохами и с завязанными глазами. Их одежда излучала свет и выглядели они так, что вызвало в душе сатирика сочувствие к ним: «Во чернобыльцы, во бедолаги…»