Читать книгу 📗 Плотоядный: Вожделение плоти (ЛП) - Хертс А. К. » Страница 5

Она съела суп, не зная, что в нем была часть молодого человека, которого она должна видеть изувеченным каждый день. Полагаю, мои гости в курсе, чем я их кормлю, но они предпочитают гнать эту мысль прочь. Почему человеческую плоть так недооценивают? Почему она вызывает такую омерзительную брезгливость? Непостижимо.

Притягиваю ее левое запястье к ложу ремнем - сначала я займусь правой стороной. Беру ее изящную кисть, прижимаю к своей щеке, в последний раз наслаждаясь тем, как она теплая и живая на ощупь. Целую каждый пальчик, прокручивая в голове этапы предстоящей работы. Я делал это много раз, но все так же тщателен, ибо являюсь хирургом до мозга костей. На передвижном столике уже разложены все необходимые инструменты. Их не так много. Помимо антисептика для кожи и большого лотка для сбора отходов, мне потребуются лишь пила для кости, скальпель и шовный материал - чтобы она у меня кровью не истекла. Эластичный жгут, чтобы перетянуть руку, я уже сжимал в ладони. Да, я знаю, что мне следовало переодеться, но это разрушит весь момент. Я не хочу оставлять ее одну, не хочу нарушать магию, в нити которой мы оба пойманы.

Ее нижняя губа судорожно дрожит, пока она наблюдает, как я накатываю кольцо тугого жгута на ее руку, словно раскатываю перчатку. Я при этом держу ее руку поднятой, чтобы обескровить сосуды. Вернуться назад крови не позволит тугая манжета. Приятный для нее побочный эффект - онемение кисти. От последующей боли я сделаю ей обезболивающий укол, ведь все еще надеюсь провести с ней прекрасный вечер. Окончательный забой я отложу на некоторое время, чтобы препарат успел метаболизироваться. Было бы досадно испортить ее мясо. Я переведу ее к одной из других женщин, чтобы та могла о ней позаботиться.

Ее рука теперь абсолютно белоснежная и ледяная. Надеваю перчатки, подкладываю под место будущего разреза стерильную салфетку и тщательно обрабатываю кожу вокруг запястья дезинфицирующим раствором. Затем беру скальпель, чтобы рассечь мягкие ткани вплоть до кости, после чего пускаю в ход пилу. Вскоре первая кисть покоится в серебристой миске, ожидая свою пару, которую я отделяю тем же незамысловатым способом сразу же вслед за первой.

Что удивительно, она не потеряла сознание - лишь кричала и забавно взвизгивала. Да кто ж ее в этом упрекнет? Взгляд ее остекленел, но она не отключалась. Я зашиваю вторую культю, накладываю последний шов, отрезаю нить. Остаюсь доволен и собой, и ею. С нежностью целую ее в прохладный, влажный лоб.

- Самое страшное позади, детка, - шепчу я ей. – Теперь мы можем хорошо провести время.

Снимаю перчатки, навожу порядок. Зачарованно разглядываю свой трофей, покоящийся в металлическом лотке и ожидающий дальнейших превращений. Обезболивающее ввожу быстро, и пока моя гостья отдыхает, я могу наконец уделить внимание приготовлению легкой закуски.

С миской в руках я отправляюсь на кухню, где первым делом включаю фритюрницу. Пальчики всего вкуснее в хрустящей панировке. Соус-дип^[1]к ним я приготовлю из томатов, сладкого перца, лука и соевого соуса, с щепоткой сахара и прочими специями. Пальчики оближешь! Можно ведь так сказать? Тщательно промываю отсеченные кисти, прохожусь по ним щеткой, на мгновение задумываюсь о том, чтобы снять кожу, но решаю не делать этого. Ногти аккуратно извлекаю из ногтевых лож щипцами и отправляю в мусор. Еще мгновение на раздумье - и я решаю оставить кисти целыми. Все-таки мы едим и глазами тоже, а смотрится это куда изысканнее, если поставить руку на срез, чтобы пальцы вздымались вверх, подобно лепесткам распускающегося цветка. Организую все для панировки, как меня когда-то учили. Сначала кисть нужно промокнуть насухо, затем обвалять в муке, после - во взбитом яйце с приправами и, наконец, в грубых панировочных сухарях. Фритюр, судя по индикатору, уже раскалился до нужной температуры. Беру будущее лакомство за средний палец, слегка отряхиваю излишки панировки, открываю крышку и бережно опускаю его в кипящее золото. Масло с шипением поглощает деликатес. Совсем скоро я смогу утолить свой голод по ней. И утолю его всеми мыслимыми способами.

Том

О, нет! Черт! Черт возьми! Он снова это сделал, и именно с ней. Я застыл у стекла в полном оцепенении, сжав кулаки - отчаянные, беспомощные кулаки, - и не могу поверить в то, что только что произошло у нас на глазах. Ужас сковывает меня, как и всегда. В первое время я еще барабанил в стекло, кричал на него. Он тогда удостоил меня лишь жалостливым взглядом, не больше. Теперь я понял: он меня попросту не слышал. Стекло толщиной в несколько сантиметров, его не разбить.

Молодая блондинка даже не сопротивлялась, когда он внес ее в облицованную кафелем комнату. А видели ли они вообще нас, зрителей? Казалось, он был всецело поглощен ею: нес ее на своих чертовых руках, касался своими лапами убийцы, целовал губами, которые оближет, когда станет ее пожирать. Самое ужасное - это осознание собственного бессилия. Раз за разом я вынужден бездейственно наблюдать за тем, что он творит с моими собратьями по несчастью. От этой беспомощности я схожу с ума.

Меня зовут Том Аренс. Мне двадцать семь лет, и я был нанят телохранителем к Виктору фон Хольстену. По крайней мере, так было прописано в моем контракте. На деле же я никогда здесь не работал.

Мой взгляд скользит по другим стеклянным стенам. За каждой из них томится очередная жертва: кто-то еще цепляется за надежду, кто-то уже окаменел и смирился. Нас не принуждают смотреть, но ужас словно магнитом влечет нас. Как при виде аварии на дороге - невозможно отвести взгляд. Мне так ее жаль, эту девушку. Ей вряд ли больше двадцати, она стройная и хрупкая, совсем подросток. У меня просто сердце обливается кровью, когда я вижу, что он с ней вытворяет. Он не убивает ее, нет, он, видимо, решил растянуть удовольствие, отрывать от нее по кусочку - прямо как от того парня в дальней камере, которому он недавно отпилил ногу.

И что же, мне радоваться, что я пока цел? Рано или поздно меня постигнет та же участь, что и всех остальных. Полагаю, он испытывает ко мне некое подобие уважения, ведь я сильнее его. Тем более удивительно, что он до сих пор не ослабил меня, не отнял какую-нибудь часть тела. Теоретически, я мог бы с ним справиться, осмелься он войти в мою камеру. Но он никогда меня не выпускал.

Порой он подходит к стеклу или решетке и просто смотрит на меня. Мороз по коже продирает, когда этот тип, не проронив ни слова, так пристально тебя разглядывает, а ты-то знаешь, что он за чудовище. Я пытался заговорить с ним, спрашивал, неужели у него нет совести, за что он так с нами. В ответ он лишь удивленно приподнял брови. Он оценивал меня, мысленно разделяя мое тело на лакомые куски, размышляя, что со мной сделает. Я мог вести себя как угодно - настоящей реакции это не вызывало. Он лишь порой облизывался, ухмылялся каким-то своим мыслям, полностью уйдя в свой мир, пропитанный плотью и вожделением. В конце концов я просто лег на койку и уставился в потолок.

- Если еще раз посмеешь со мной заговорить, я вырву тебе язык.

Клянусь, у меня сердце замерло, когда он это произнес. Дело было не только в самих словах, но прежде всего в том, как он их сказал - с той неприкрытой уверенностью, с осознанием, что угроза, которую он мне только что высказал, уже не раз приводилась им в исполнение. Затем он неспешно удалился, оставив меня в полном шоке.

Наверное, мне стоит объяснить, как ему вообще удалось заманить меня в подвал, хотя я и сильнее его, и вешу заметно больше. Это была простая уловка, и теперь, по прошествии времени, я просто не могу понять, как мог быть настолько глуп, что попался на нее. Но задним умом, как известно, все крепки, не правда ли?

В мой первый рабочий день он провел для меня с ознакомительной экскурсией по всему дому, чтобы я мог составить общее представление. Подвал был последним пунктом программы. Откуда мне было знать, что скрывается внизу? Он отпер дверь в первую комнату. Я подумал, что это просто еще одно помещение. Некоторые люди обустраивают себе убежища, комнаты страха или что-то в этом роде. Он вежливо пропустил меня вперед и попросту запер дверь за моей спиной. Прозаично, знаю.