Читать книгу 📗 Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина » Страница 22

Сарен хочет бросить их. Старый рефлекс: они пришли убить нас, Пустоши за милосердие не платят, каждый спасённый тобой рот завтра может стать ножом у твоего горла. Я смотрю, как он стоит у иллюминатора, производя в уме вычисления, которыми занимался всю свою жизнь, и пересекаю мостик, чтобы встать рядом с ним.

— Не надо, — прошу я. — Я знаю результат. Я тоже росла, занимаясь этим. Но ты только что сказал всей галактике, что мы не те монстры, какими нас изображали. Не превращай себя в лжеца в первый же час. — Я киваю в сторону разбитых кораблей, спасательных капсул, рабочих в ошейниках, которых Даксира так и не освободила. — Половина из них — рабы, которых она даже не потрудилась отстегнуть. Подбери их. Пусть первое, что галактика увидит теперь, когда она наблюдает за нами, будет тем, что сделала бы Ишана.

Сарен долго молчит. Потом отдаёт приказ: «Не стрелять, а спасать», — и «Пустой удел», корабль, собранный из обломков трёхвековой войны, проводит следующие два дня, занимаясь самым странным делом за всю свою долгую жизнь: поднимает на борт тех, кто потерпел крушение, раненых, освобождённых — наёмников и пленных, — пока наши разрушенные трюмы не заполняются теми, кто пришёл сюда, чтобы уничтожить нас, а теперь, сами того не ожидая, остаются живы благодаря нам.

Я всё время возвращаюсь мыслями к пилоту-наёмнице, совсем молодой, едва ли старше меня, которую мы вытащили из пробитой орудийной капсулы и которая была абсолютно уверена, что её выбросят в открытый космос, как только вскроют кабину. Она вышла с поднятыми руками и стиснутой челюстью, готовая умереть, сохранив остатки достоинства, а Ваша, которая два месяца назад хотела вытолкнуть меня в воздушный шлюз, просто сняла с девчонки шлем и буркнула:

— Дыши. Здесь никто не собирает долги с мертвецов, — и протянула ей паёк, будто это было обычным делом, будто милосердие — именно то, что этот экипаж всегда делал, а не то, чему научился всего три недели назад и к чему до сих пор привыкает.

Девчонка ест и всё время тихо плачет. А когда мы предлагаем ей капсулу, чтобы уйти, она не просит отпустить её. В конце концов, никто из них не просит. Вот что меня трогает больше всего. Даксира построила свою империю на уверенности в том, что люди — расходный материал, а верность — то, что можно взять напрокат. Мы вытаскиваем её людей из тьмы просто так, безвозмездно, и большинство из них, прикинув все «за» и «против», решают остаться: как выясняется, единственное, чего жаждет каждый «расходный» человек, — это оказаться там, где его никогда не выбросят.

Я не могу перестать наблюдать за переменами в команде. Неделю назад они бы без раздумий вышвырнули этих пленников в космос. Теперь я вижу, как Корра делится пайком с наёмником, который не знает, как реагировать на доброту. Я вижу, как двое молодых Жнецов учат освобождённого рабочего старому приветствию. Вижу, как Ваша (кто бы мог подумать?!) своими огромными, осторожными руками вправляет сломанную руку человеку в медотсеке: грубовато и в то же время бережно.

Не только раненые меняют всё вокруг. Всё дело в мелких, спонтанных поступках, которые команда совершает, когда никто не стоит над душой с приказами. Кэйлис запустил архив в расчищенном трюме, и толпа вокруг него растёт с каждым часом. Жнецы и спасённые, освобождённые рабочие и сдавшиеся наёмники — все они стоят плечом к плечу с членами клана, вглядываясь в историю мёртвого мира. Каждый на борту уже слышал трансляцию, и каждый жаждет увидеть доказательства собственными глазами.

Юный Жнец, запинаясь, читает вслух строчку из древнего манускрипта, а пожилая женщина — та самая, которую Сарен вызволил с палубы рабов, с ещё виднеющимся следом от наручников на запястье, — машинально поправляет его произношение, а затем замирает, испугавшись самой себя. Оказывается, за тридцать лет в ошейнике на кораблях картеля она выучила обрывки полудюжины мёртвых языков, но ни разу за все эти тридцать лет никто не просил её использовать их для чего-то, кроме пересчёта груза. После этого они вдвоём склоняются над архивом: монстр и бывшая рабыня, учитель и ученик, и никто из них до конца не уверен, кто есть кто. Мне приходится на минуту выйти из трюма, потому что от этого зрелища у меня в груди возникает чувство, для которого я не могу подобрать подходящего слова.

Позже я нахожу ту же женщину у «стены живых» с резцом в руке, который, как ей кажется, она не имеет права держать.

— Ваша сказала, что каждый, кто остаётся, оставляет свой след на стене, — произносит женщина, и это звучит почти как вопрос. — Каждый, даже… — она не договаривает. Даже такая, как я. Даже та, кого купили, продали и бросили в цепях, когда начался бой. Мне знакомы очертания этой недосказанной фразы; я двадцать восемь лет прожила внутри неё.

— Даже ты, — отвечаю я. — Особенно ты. В этом и есть весь смысл стены.

Я показываю ей, как держать инструмент, как когда-то показывал мне Элсин, чтобы рука не дрожала, и она вырезает своё имя на стене корабля, полного монстров, которые теперь скорее умрут, чем позволят кому-то избавиться от неё. Её рука не перестаёт дрожать. Закончив, она прижимает ладонь к свежим буквам, проверяя, настоящие ли они, — так трогают шрам, чтобы убедиться, что он зажил.

Я помню, как делала точно так же в свою первую неделю, думая, что никто не видит. Подозреваю, что до конца своих дней буду наблюдать, как это делают другие — все эти заблудшие, отвергнутые и никому не нужные души, которых наш корабль вытаскивает из тьмы, с дрожащими руками узнающие, что их жизнь имеет значение, пока они ещё здесь и могут это почувствовать. Не могу представить себе ничего лучше, чем наблюдать за этим всю жизнь. Не могу представить ничего, во что я поверила бы меньше в тот день, когда прокралась по грузовому трапу на Армстронге, не имея за душой ничего, кроме украденного ядра и плана исчезнуть.

Я не исчезла. Я стала частью этого корабля.

— Раньше мы были просто командой, — произносит Ваша, застав меня за наблюдением. — Потом какое-то время мы были умирающим организмом, притворяющимся командой. Не знаю, кто мы теперь. — Она фиксирует шину. — Может быть, семья? Мы не были семьёй с тех пор, как я родилась. Я и забыла, что можно снова стать чем-то таким.

Она переводит на меня взгляд и чуть склоняет свой сломанный рог в мою сторону — это самое близкое подобие поклона, на которое она способна.

— Это твоих рук дело. Я перестала притворяться, что это не так.

Этой ночью я брожу по кораблю, и он больше не ощущается местом, где я прячусь. Он ощущается как место, где я своя, среди тех, за кого я готова проливать кровь, среди стен, на которых рядом с именами мёртвых Жнецов теперь вырезано имя моего брата, а их капитан смотрит на меня так, будто я — будущее, а не опасность. Я поднялась на борт, чтобы сбежать с планеты на один прыжок. Я осталась ради жизни, о которой даже не смела мечтать.

Я считаю это место своим домом. Уже давно. Просто до этого момента не решалась сказать это так, чтобы услышать собственный голос.

Глава 38

Сарен

Элсин сам помогает мне одеться — больше никто на борту не помнит, как это делается, — и его слабеющие руки уверенно справляются со старыми застёжками, куда увереннее, чем в последние месяцы.

— Ты дрожишь, — мягко замечает он.

— За эту неделю я взял на абордаж флагман, прошёл сквозь вакуум и сражался с целым флотом на умирающем корабле, — отвечаю я. — Я не дрожу.

— Дрожишь. — Он расправляет церемониальную портупею — собранную из обрывков, разномастную, лучшую из того, что мы смогли наскрести в трюме рейдеров, и каким-то образом именно поэтому идеально подходящую. — Ладно. Мужчина должен дрожать, прежде чем объявить о своём союзе перед лицом клана. Это значит, что он осознаёт, сколь велика клятва, которую даёт. — Он отступает на шаг, чтобы оглядеть меня, и в его подёрнутых дымкой глазах светится доброта. — Ты боишься, что подведёшь её. Я вижу это. Ты боишься этого с той самой минуты на мостике.