Читать книгу 📗 Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина » Страница 23

— Каждое имя, что я вырезал, — это кто-то, кого я не сумел уберечь. — Слова звучат тише, чем мне хотелось бы. — Какое право я имею обещать ей будущее, если будущее — это единственное, что я так и не смог дать никому из тех, кто мне доверился?

Элсин какое-то время молчит, а потом говорит:

— Любовь — это не обещание, что никто не умрёт, Сарен. Иначе мы все были бы лжецами. Любовь — это решение остаться, видя всё как есть и понимая, чего это стоит. Ты всю жизнь верил, что потребность в ком-то — это слабость, которую галактика использует против тебя. Я стар, мой свет почти погас, но я скажу тебе последнюю истину, которую знаю: народ, разучившийся нуждаться друг в друге, уже мёртв. Он просто ещё не оформил бумаги. Ты не делаешь нас слабыми, любя её у нас на глазах. Ты показываешь нам, как снова стать единым кланом. Это не поступок человека, который подводит свой народ. Это единственное, что его когда-либо спасало.

И вот я поднимаюсь в длинный трюм, где ждёт меня весь клан: и экипаж, и спасённые, и освобождённые. Они толпятся среди резных стен, в чаше с маслом горит огонь, а рядом со старыми именами уже вырезаны новые. Алтея стоит в самом центре, в своём собственном «наряде» из обрывков — потрёпанном, дерзком и прекрасном. Она не боится, а я боюсь — и именно так и должно быть.

Церемонию ведёт Ваша, потому что она старейшая по клановой крови на борту, и никто не посмеет даже заикнуться о другом. Она извлекла этот церемониальный обряд из трёх столетий забвения и полузабытых учений и исполняет его сурово и уверенно; а когда её голос срывается на древних словах, никто не делает вид, что заметил.

Здесь и те, кого спасли: бывшие рабы Даксиры, наёмники, решившие остаться, девчонка-пилот с орудийной капсулы, с распахнутыми от удивления глазами взирающая на нас с задних рядов. Все они влились в клан, которого ещё сезон назад не существовало, и теперь становятся свидетелями обряда, который никто из ныне живущих не видел. Свет масляной лампы скользит по резным стенам, по именам мёртвых и вырезанным рядом именам живых, и вся тяжесть истории моего народа словно оживает, наблюдая, как двое из нас не дают тьме оставить за собой последнее слово.

Я называю Тею своей по древнему обычаю — это публичная часть ритуала, признание кланом; та часть, которую мы не могли провести накануне битвы, потому что она требует присутствия всего народа, а народ сначала должен был ответить на угрозу флота. Тот тайный союз, что мы заключили той ночью наедине, — клятва, начертанная пергаментом вдоль её ключицы, там, где впервые зазвучала наша связь, — сегодня обретает завершение при свете дня, перед свидетелями. Именно так, как, согласно древним архивам, этот обряд и должен исполняться: не присвоение женщины мужчиной, как переврали смысл искажённые временем века, а в своей первозданной, истинной форме. Избранница, названная перед кланом и вплетённая в него, объявляется родной в присутствии каждой души, которая отныне разделит с ней её ношу.

Я произношу слова на языке мира, которого больше не существует, клан вторит мне, словно прилив; я касаюсь серебристой метки Теи, которую начертал на ней в ту ночь, она касается той, что начертала на мне — личная клятва, вознесённая теперь в то, что весь народ поможет нести. И когда я называю её перед всеми — спутница, равная, родная, моя, потому что она сама так выбрала, а не потому что так решила судьба или закон, — десятки голосов, человеческих и Жнецов, подхватывают песню, которую я слышал только в записи. Она наполняет трюм и не звучит как скорбный плач.

Она звучит как начало.

Стоя там, с её рукой в своей ладони, и слушая, как мёртвый мир поёт голосами живых, я позволяю себе поверить, что счастье может быть тем, что мне позволено сохранить. После целой жизни, проведённой в отрицании этой мысли, она не кажется мне слабостью. Она кажется самым храбрым решением, которое я когда-либо принимал.

Глава 39

Алтея

В нашей каюте теперь есть окно.

Какая-то нелепая деталь почему-то ломает меня сильнее, чем сама церемония. Пока мы были заняты тем, что пытались не умереть, экипаж восстановил для нас участок старой обшивки «Ишани» и вставил настоящий иллюминатор. И теперь на этом корабле, который больше не умирает, есть место, где я могу лежать в темноте и смотреть на звёзды, а не на дверь. Всю жизнь я смотрела на двери. Потребовалось три ночи, чтобы перестать это делать, и Сарен ни разу не поторопил меня.

Сегодня ночью никто за нами не охотится. Это самая странная роскошь, которая у меня когда-либо была. Ни флота на хвосте, ни награды за мою голову, ни фитиля, подожжённого кем-то, кто решил, что я — «расходный материал». Только «Пустой удел», мирно дрейфующий в чистом космосе — дольше, чем я могу припомнить, — спящий неподалёку клан, звёзды в иллюминаторе и рядом — он.

— Ты смотришь на меня так, будто ждёшь, что меня у тебя отберут, — улыбается Сарен. Он вытягивается во всю длину нашей койки, из-за чего большая часть его тела свисает с края, и лениво выводит узоры пальцами на моей обнажённой спине. Метка связи на ключице серебрится в свете звёзд. — Этого не случится. Не сегодня. Сегодня нам не нужно ни от кого спасаться. Есть только мы, и у нас есть всё то время, которое, как мы думали, нам никогда не достанется.

— Я не знаю, как это — «не нужно спасаться», — признаюсь я. — У меня никогда не было ночи, когда не нужно было выживать.

— Тогда мы этому научимся.

Сарен наваливается на меня — медленно, бережно и в то же время без осторожности, и в этом нет ни отчаяния, ни предательства, ни надвигающегося на нас флота. Только мужчина, решивший не торопиться, потому что впервые в жизни у нас действительно есть время.

— Позволь мне научить тебя тому, чему Пустоши никогда не могли научить.

И он учит. Это совсем не похоже на ту ночь в обсерватории, где мы были двумя изголодавшимися людьми, влюблёнными друг в друга; не похоже и на ночь перед мёртвой зоной, полную притязаний, обладания и ужаса потери. Сейчас мы не торопимся. Это мужчина, поклоняющийся своей женщине перед окном, полным звёзд, когда нам обоим совершенно некуда спешить.

Сарен раздевает меня так, будто у него впереди — целая жизнь, и он намерен использовать каждую минуту. И он использует: его губы очерчивают серебристую метку на моей ключице и спускаются ниже, изучая меня заново, словно впереди всегда будет время на это изучение, пока я не рассыпаюсь под его руками, вцепившись пальцами в простыни, с криком в горле, который даже не узнаю как свой.

Когда он наконец входит в меня — медленно, глубоко и сокрушительно, — я обвиваю его руками и отвечаю на каждый его неторопливый толчок. Связь между нами течёт ровным, ярким потоком, и ни в нём, ни во мне не остаётся ни одной двери, чтобы удержать её. Я любуюсь его лицом в свете звёзд, костяными выступами, которые когда-то казались мне грозными, а теперь стали родными, и алыми глазами, прикованными к моим, словно я — единственная неподвижная точка во всей вращающейся галактике. И когда я распадаюсь на атомы во второй раз, я уношу с собой его имя, а он следует за мной, шепча древние слова, и моим именем как клятвой на губах. И на один идеальный, невесомый миг во всей Вселенной действительно не остаётся ничего, от чего нужно спасаться. Только это. Только он. Только абсурдная, незаслуженная, выстраданная роскошь быть желанной тем, кто планирует желать меня и дальше, в будущем, в которое мы оба перестали верить, но всё равно построили.

После мы лежим, переплетясь телами, в тепле и покое. Сарен притягивает меня к своей груди, а я провожу пальцами по именам, вырезанным на его рогах, и по гладкому месту под ними, где теперь «живёт» Томас — мои и его мёртвые рядом.

— Мне сегодня кое-что подарили, — сообщаю я ему. — Перед церемонией. Экипаж. Резные жетоны — знаки родства, как назвал их Кэйлис. Почти от каждого, кто есть на борту. — Мой голос срывается, как это бывает, когда я не могу его сдержать. — Двадцать восемь лет, Сарен. Двадцать восемь лет я была вещью, которую используют и бросают, а потом я тайком пробираюсь на корабль мародёров, чтобы сбежать с планеты, и вместо этого получаю… Семью. Окно. Тебя. Я не знала, что мне позволено хотеть чего-то из этого. Я так долго просто выживала, что забыла, что у жизни должен быть какой-то смысл.