Читать книгу 📗 Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина » Страница 4

Я стою на мостике, сердце колотится как сумасшедшее, а отпечаток его ладони на моей спине всё ещё тёплый. И пугает меня вовсе не падение. Пугает то, насколько безопасно я себя чувствую в объятиях того, от кого, по всем правилам, должна бежать без оглядки.

Глава 6

Сарен

Пустоши дают нам короткую передышку в виде затишья, и это единственное предупреждение, на которое они вообще способны. Я сам встаю за штурвал, чтобы провести корабль через поле обломков, поглотившее целый боевой флот ещё за сотню лет до моего рождения.

Когда наступает время смены вахты, я не иду спать. Спускаюсь в обзорную кабину в носовой части корабля — ту, о которой экипаж почти забыл, — и делаю то, что делаю в одиночестве с тех самых пор, как стал достаточно взрослым, чтобы осознать, что такое горе: включаю записи.

Их всего четыре часа. Четыре часа от целой цивилизации. В основном, это музыка — ишани пели так, как другие народы дышат, — и немного речи: голоса, читающие стихи на языке, который я могу прочесть, но на котором так и не научился думать. Я позволяю звукам заполнить тёмную комнату, сижу в сером свете мёртвых звёзд за иллюминатором и на одну вахту позволяю себе стать тем, кем меня создали до того, как Пустоши перекроили нас. Не капитаном. Не оружием. Потомком клана, который создавал прекрасное и верил, что галактика позволит ему продолжать это делать.

Я не слышу, как открывается люк.

— Это не пиратская музыка, — ухмыляется Алтея.

Я вскакиваю на ноги раньше, чем успеваю об этом подумать, что говорит о том, насколько я потерял бдительность: никто не может приблизиться ко мне на расстояние вытянутой руки так, чтобы я этого не услышал. За двадцать лет такого не случалось ни разу. Алтея стоит в проёме, скрестив руки на груди, подсвеченная голубым свечением записи. Она не боится, а я так устал быть единственным в комнате, кому известно, кто я такой.

— Тебе следовало быть в кормовом отсеке, — сухо говорю я.

— Кэйлис забывает его запирать. Думаю, нарочно. — Вместо того чтобы уйти, Алтея заходит внутрь (чего не делает никто) и кивает на динамики: — Что это?

Я могу солгать (я очень хорош во лжи), но вместо этого отвечаю:

— Ишани, — вижу, что она не узнаёт это слово, и чувствую, как старая скорбь ворочается внутри. — Мир моего народа. До нас. До того, как Пустоши превратили нас в то, чего вас учили бояться, мы создавали… вот это. — Музыка нарастает и разбивается, словно волны о камни. — Мы были художниками. Философами. В девяти системах нас считали безобидными существами. В конечном счёте галактика сочла это очень удобным.

Алтея на мгновение замирает, чего я от неё не ожидал, затем пересекает комнату, останавливается близко — слишком близко — и поднимает руку к моему лицу. Я цепенею.

— Резьба, — произносит она. — На твоих рогах. Не двигайся.

Она проводит пальцем по надписям. По надрезам, которые я сделал сам — по одному за каждого погибшего, которого я не смог уберечь. Это прикосновение пронзает меня насквозь, как и запись музыки, как и падение в машинном отделении, и я уже не уверен, какая боль — от связи, а какая — просто от того, что впервые за бесконечно долгое время кто-то живой касается меня так нежно.

— Имена, — шепчет Алтея. Это не вопрос.

— Имена.

— Ты носишь своих мертвецов на собственной голове. — В её голосе больше нет резкости. — Это либо самая печальная вещь, которую я видела, либо самая храбрая. Не могу понять, что именно.

Я отступаю назад, пока мои руки не успели сделать то, чего им хочется.

— Иди спать, Алтея. — Я впервые произношу её имя вслух. Это даётся мне тяжелее, чем само нахождение рядом.

Она уходит, но у люка останавливается:

— Тея. Те, кто меня не ненавидят, зовут меня Тея.

И вот она исчезает, а я остаюсь один на один с четырьмя часами мёртвого мира и теплом кончика человеческого пальца, всё ещё блуждающего по именам всех, кого я подвёл.

Глава 7

Алтея

Пираты выныривают из тени обломков, погасив огни двигателей, и так я узнаю, что в Пустошах водятся твари пострашнее здешних монстров.

Первое, что я осознаю, — это удар коленями о палубу и аварийный красный свет лампочек. Затем следует взрывная волна — звук такой, будто корабль получил удар под дых, — и коридор, в котором я нахожусь, наполняется ветром, утягивающим меня к пробоине в двух отсеках отсюда. Корабль выпускает воздух в открытый космос через расширяющуюся дыру.

Переборка начинает опускаться, чтобы изолировать отсек. Я нахожусь по ту сторону, где быть не должна. Успеваю сделать всего три шага, прежде чем мои ноги отрываются от палубы, и пробоина начинает затягивать меня.

Капитан проскальзывает в узкий просвет опускающейся переборки в последний момент и хватается не за поручни, а хватает меня, закрывая своим телом от бездны. Мы с грохотом падаем на палубу, переборка захлопывается за нами, отрезав нас от ветра, и воцаряется тишина. На секунду я ощущаю только тяжесть тела Сарена, его сердцебиение, отдающееся в моём ухе барабанной дробью, и его голос, шепчущий мне в волосы слово на его родном языке, которое мне не нужно переводить.

Затем капитан вскакивает на ноги, и я вижу того, кем он является на самом деле.

Я видела жестокость. Я выросла среди неё. Но я никогда не видела ничего подобного тому, что устроил Сарен в коридоре с пришедшими захватить его корабль. Он не впадает в ярость — отчего у меня перехватывает дыхание, — а действует расчётливо, почти бережно, и трое абордажников [3] повержены прежде, чем четвёртый успевает понять, что расклад сил изменился. Капитан движется сквозь них, как ветер по рыночной площади, и, когда всё заканчивается, он стоит среди их тел, даже не сбив дыхание. Его горящие алым глаза находят меня, прижавшуюся к стене, и на одно ужасное мгновение я вижу именно то, чего так боится вся галактика.

А затем это исчезает, прячется за маской осторожного капитана, истекающего кровью из глубокой рваной раны на боку и притворяющегося, что всё в порядке.

— Садись, — приказываю я ему в медицинском отсеке, вооружившись набором для наложения швов, который стащила из запасов Элсина. — Ты капаешь кровью на собственную палубу. Это недостойно капитана.

— Бывало и хуже.

— Это вовсе не повод для гордости, — ворчу я и принимаюсь за рану. Сарен замирает под моими руками, каждый его мускул напряжён до предела, а я действую быстро, потому что иначе буду думать о том, какая у него горячая кожа и как её жар отзывается в моём теле. — Не дёргайся, а то я специально сделаю так, что шов разойдётся.

Капитан сидит неподвижно. Спустя некоторое время, уже без властных ноток в голосе, он произносит:

— Когда переборка стала опускаться… мне показалось, ты по ту сторону… — Пауза. — Я думал, ты погибла.

Я не отрываю взгляда от швов: если подниму глаза, мне придётся встретиться лицом к лицу с собственным отражением.

— Ты вернулся за вещью, — усмехаюсь я. — Сентиментально для монстра.

— Ты не вещь, — отвечает он так тихо, словно только сейчас позволил себе признать это. — Я ещё не решил, кто ты. Но точно не вещь.

Я накладываю последний шов и заставляю себя отпустить Сарена, отстраняясь. И в этот момент с пугающей ясностью осознаю, что переживаю за капитана гибнущего корабля гораздо сильнее, чем за кого-либо или что-либо ещё, и это чувство не сулит мне ничего хорошего.

Глава 8

Сарен

После визита непрошеных гостей инстинкты обостряются, и я не готов к тому, как мало во мне остаётся контроля над ними.

Всё начинается с малого. Один из членов экипажа придерживает Алтею за локоть на качающейся палубе — и я оказываюсь на другом конце отсека ещё до того, как принимаю решение двинуться с места. Мне приходится превратить этот рывок в проверку консоли, чтобы команда не заметила, как их капитан скалит зубы из-за простой попытки помочь удержать равновесие. Она не замечает. Экипаж замечает. Ваша замечает, но молчит, а для Ваши молчание — это крик.