Читать книгу 📗 Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина » Страница 5

Элсин застаёт меня за чисткой оружия, из которого я ни разу не стрелял, — так я занимаю руки, когда внутри меня бушует шторм.

— Становится хуже, — признаюсь я.

— Чем дольше ты будешь морить её голодом, тем хуже будет становиться, — произносит старик и осторожно опускается на скамью напротив меня, стараясь не потревожить больные суставы. — В древних текстах было слово, обозначающее то, что ты делаешь. И они не одобряли это. Отрицаемая связь обращается внутрь. Собственничество, вспыльчивость — это не связь тебя разрушает, Сарен. Это связь, которой некуда деться, мечется под твоей кожей. — Он смотрит на меня. — Ишани верили, что истинная пара — не трофей. Они верили, что это балласт — нечто такое, за что можно ухватиться клану, летящему в бездну. Мы катимся в неё уже триста лет.

— А если балласт сойдёт на следующей станции?

— Тогда и узнаешь, нуждался ли ты в нём или только хотел его получить, — отвечает Элсин и поднимается. — Я достаточно стар, чтобы сказать тебе, что это не одно и то же, и достаточно молод, чтобы помнить: изнутри они кажутся идентичными.

Он уходит, оставив меня с этими словами. Я не сплю.

Следующие часы мы разбираем обломки грузового судна Коалиции, развороченного в ходе стычки. Такие трофеи позволят нам продержаться целый сезон, если мы будем действовать быстро, или станут нашей могилой, если зазеваемся. Я ставлю Алтею в бригаду, потому что она сама просит и потому что отказывать ей больше не могу. И я вижу, что человек лучше разбирается в нестабильных обломках, чем члены экипажа, занимающиеся этим всю жизнь: она называет слабые места раньше, чем их фиксируют наши сканеры, проводит команду через разрушающийся трюм так, словно родилась в космосе, а не на полу колонии.

Когда добычу поднимают на борт, экипаж смеётся. Не тем тяжёлым смехом существ, радующихся тому, что остались живы, а лёгким смехом, которого я не слышал на этом корабле с тех пор, как был достаточно молод, чтобы смеяться так самому. Кэйлис показывает Алтее какую-то свою поделку. Двое старожилов экипажа весело спорят о том, кому достанется лучший кусок добычи. В кают-компании пахнет настоящей едой — впервые за месяц.

Я стою в люке и на один вдох позволяю себе представить это. Не выживание — что-то другое. Корабль, а не плавучую гробницу. Народ, который вырезает узоры не только в память о мёртвых, но и ради живых.

Вдох заканчивается. Он всегда заканчивается.

Где-то за обшивкой корабля тьма, как и всегда, хранит свои тайны, и капитан, столько лет проживший в Пустошах, умеет улавливать её перемены так же, как старая рана начинает ныть перед бурей. Я ощущаю такую перемену — низкую и безмолвную — и не позволяю себе придать ей форму. Если дать ей форму — вахта закончится, а вахта — первая стоящая вещь, которую я сохранил за долгие годы.

Поэтому я просто оставляю это при себе. Что бы ни приближалось — оно будет приближаться и завтра. Сегодня же есть тепло, беззаботный смех и человек, спящий двумя палубами ниже, благодаря которому мой корабль впервые кажется не просто местом ожидания смерти, и я позволяю этому стать всем, что мне известно.

Я позволяю себе нести эту вахту.

Глава 9

Алтея

Они предают своих погибших металлу.

Я узнаю об этом в ту ночь, когда экипаж собирается в дальнем трюме, где на стеллажах лежат утилизированные листы обшивки. Узнаю по тому, что Кэйлис приходит в кормовой склад не за тем, чтобы принести мне еду. Он протягивает руку ладонью вверх — так подзывают зверя, в котором не до конца уверены.

— Тебе не обязательно идти, — сообщает Кэйлис, — но Элсин велел спросить тебя. До тебя человека ещё ни разу не спрашивали.

И я иду. Трюм полон ими — восемьдесят с лишним существ, каждое из которых способно

переломить меня пополам, — но сегодня ночью никто из них не смотрит на меня как на угрозу. В центре горит чаша с маслом, смягчая черты их лиц, придавая им почти человеческий вид. Один за другим они подходят к стене, прикладывают ладонь к высеченному имени и негромко произносят что-то на своём языке, а остальные вторят им — подобно прибою, накатывающему и отступающему.

Я не понимаю сказанных слов, но понимаю их смысл. Это скорбь, которой отвели место, чтобы не приходилось нести её в одиночку.

Сарен идёт последним. Он не подходит к стене. Вместо этого касается собственного рога, беззвучно шевеля губами и повторяя каждое вырезанное имя, а я смотрю, как капитан перечисляет тех, кого не смог защитить, и вынуждена опустить глаза, потому что они вдруг решают меня подвести.

После церемонии Сарен находит меня на границе света.

— Ты осталась, — произносит он с удивлением.

— Мой брат Томас… — слова слетают с губ раньше, чем я успеваю их обдумать. — Ему было шестнадцать. В рабочих секторах свирепствовала лихорадка, а в клиниках требовали оплату за три месяца вперёд — такой суммы у меня не было. К тому времени, когда я украла достаточно, он уже… — я замолкаю. Я никогда не говорила этого вслух. Ни единого раза. Никому. — У меня не было стены, на которую я могла бы поместить его имя. У меня есть только моя злость, а это совсем не то же самое, что место, где можно оставить свою боль.

Сарен долго молчит. Затем прижимает большой палец к своему рогу — к гладкому участку под последним вырезанным именем — и говорит:

— Здесь найдётся место.

Я не могу подобрать ответ, который не расклеит меня окончательно. И капитан не требует искать его. Он просто остаётся рядом, пока масло в чаше догорает, так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь холод трюма. В какой-то момент моё плечо касается его руки, и никто из нас не пытается отстраниться.

Когда пламя гаснет, Сарен поворачивается ко мне, а я — к нему, и на одно застывшее мгновение весь этот умирающий корабль словно наклоняется вместе с нами. Капитан поднимает руку, останавливается в паре дюймов от моего лица. Его рука зависает в воздухе, дрожа, как у человека, удерживающегося над пропастью одними лишь кончиками пальцев.

И капитан отступает.

— Спи, Тея, — произносит он хрипло и надломленно, исчезая во тьме вместе со своими мёртвыми.

А я остаюсь там, желая того, на что Сарен не осмелился, с силой, которой прежде никогда не позволяла себе чувствовать.

Глава 10

Сарен

В третий колокол до меня доходит весть о том, что станция сборщиков утиля, находившаяся в трёх прыжках позади нас, прекратила передавать сигнал, а полная тишина в космосе может означать лишь одно.

Корра извлекает перехваченное сообщение: короткий сигнал бедствия, оборвавшийся на полуслове, а после — тишина. Я разворачиваю карту ещё до того, как запись заканчивается. Станция располагалась на маршруте, по которому мы прошли четыре дня назад. Кто-то идёт по нашему следу, движется без спешки и с чёткой целью — так делают профессионалы.

— Охотники, — кивает Ваша, заглядывая мне через плечо. — Не пираты. Пираты захватили бы станцию и задержались, чтобы выгрести всё до последнего. Эти же взяли её и двинулись дальше. Они ищут что-то конкретное.

«Они ищут её». Я не произношу эти слова вслух, да в этом и нет необходимости: по лицу Ваши видно, что она уже пришла к тому же выводу.

Я меняю курс, не указывая причины в журнале, и велю рулевому вести корабль тихо, приглушив двигатели, а сам спускаюсь в релейную комнату, чтобы проверить наши передачи, — и именно там меня настигает вторая новость.

На релейной панели обнаруживается исходящее «рукопожатие». Короткое. Зашифрованное так, что даже наши ключи не способны его открыть. Оно прошло через узел техобслуживания, которому вообще не полагалось иметь доступ к внешним каналам связи.

Кто-то на моём корабле передал сигнал кому-то снаружи.

Чувствуя, как ледяная ясность разливается внутри меня, словно вода, находящая собственный уровень, я стою в релейной комнате и сопоставляю временные метки. Они совпадают с моментом, когда станция отключилась от связи. Предательство оказывается настолько чистым и бесшумным, что я почти испытываю к нему восхищение. Почти. На моём корабле восемьдесят одна особь, и кто-то из них взялся за задачу, решать которую я сам отказался, и теперь делает это за меня — тайно, в темноте.