Читать книгу 📗 "Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена"

— Вот это я понимаю — деловое предложение, — одобряет Фильфиневич, хлопая меня по все еще голой заднице.

— Лучшее, что ты когда-либо получал, ведь правда?

— Сто процентов!

38

Я верю не только в царство небесное. Я верю в царство любви.

© Амелия Шмидт

Ночь. Звонок.

И Дима оповещает:

— Началось.

Именно эта фраза знаменует перемены в, казалось бы, уже отлаженной жизни. Первенец моего мужчины готов появиться на свет.

— Я обещал Белле, что буду с ней в больнице во время всего процесса. Нужно поговорить с врачами, все устроить… — добавляет он, возвращая телефон на тумбочку. — Ты со мной? — спрашивая, притягивает меня к себе.

С нежностью трется губами о мои губы. Несколько раз целует.

Но я мало что чувствую.

Сердце получает укол такой силы, будто в него вонзилась стрела. Вонзилась и застряла. Я пытаюсь дышать с ней, не морщась от боли, которая захватила буквально все нутро.

А Дима, застывая, вглядывается мне в глаза и ждет какой-то реакции.

— Нет, конечно. Ни в какую больницу я не поеду. Четвертый час ночи. Я лучше посплю, — лениво отмахиваюсь и для наглядности между делом зеваю. — И потом… У меня с утра курсы — первый выезд в город. А после обеда занятия. Нужно быть свеженькой, как огурчик.

Дима выглядит крайне обеспокоенным и чересчур настороженным.

— Я бы не ехал, но у Беллы никого… — поясняет с ненужной внушительностью, будто пытаясь мне что-то втолковать.

Я резко прочищаю горло, всю поверхность которого оккупировало рвущееся в клочья сердце, и перебиваю:

— О чем речь, Дима? Разве я просила, чтобы ты не ехал? Я рада, что ты выполняешь свой долг.

— Да какой долг… — выдыхает он с каким-то раздражением. — Послушай, Ли…

— Ну ты издеваешься? — вновь перебиваю его я, уже пальцем на время указывая. — Все. Пока, — отворачиваюсь и выключаю свет на своей стороне. — Удачи. Пусть все пройдет как надо, — пожелав это, натягиваю на голову простынь.

— Даже не поцелуешь меня?

Я вздыхаю, выбираюсь из укрытия, исполнительно целую, ласково скребу ногтями его затылок и с улыбкой смотрю в его хмурое лицо.

— Это все, мой Господин?

Фильфиневич веселья, естественно, не разделяет.

Нервно облизывая губы, хрипло напоминает:

— Я тебя насквозь.

— Точно, — выдаю, вскидывая указательные пальцы вверх. Киваю, мол, принимается. И отражаю: — Я тебя тоже.

Еще раз целую и, махнув на прощание рукой, ложусь обратно. В ту же позу — с простыней на голове.

Тишина длится недолго.

Буквально пару секунд спустя Дима встает с кровати и начинает двигаться.

Шаги по полу — сначала медленные, будто он еще сомневается, затем увереннее. Вода включается резким напором, за которым следует мерный скрежет зубной щетки. Полоскание. Плевок. Повтор.

Шорох одежды — точно знаю, когда он натягивает брюки, а когда рубашку. Кажется, даже неторопливое застегивание пуговиц слышу. А потом характерный щелчок часов на запястье и тонкое звяканье пряжки ремня.

Брызги парфюма. Запах тут же стелется по комнате и забирается ко мне под простыню.

Шаг. Еще один.

Пальцы постукивают по экрану телефона — наверное, проверяет время. А возможно, читает новое сообщение.

Звон сжатых в ладони ключей.

Шаг, второй… Остановка у двери.

Знаю, что он смотрит в мою сторону. Проверяет: вдруг я не сплю и выгляну, чтобы еще раз попрощаться.

Я не показываюсь. Зажмуриваюсь и застываю.

Ручка с негромким скрипом поворачивается, Фильфиневич выходит в коридор и осторожно прикрывает за собой дверь.

Все замирает.

Я зарываюсь в постель еще глубже, как кочевник, прячущийся от беспощадного зноя пустыни.

Боже мой…

Кем бы ты ни был в настоящем, случается, что душа рвет якоря и уносится к своим истокам.

В глубь веков.

К боевому кличу предков, что гремел над полем брани, вплетаясь в грохот копыт и звон оружия. К гимну, который вырывался из груди с горечью и восторгом, звенел в жилах и запечатывался в крови. К ритуальным танцам, в которых тело вспоминало движения, переданные сквозь поколения. К древним молитвам, взывающим к богам, земле и небу.

К тому моменту, когда поднимала меч, защищая свой народ. К тому мгновению, когда сама рожала. К тому часу, когда Дима, окропив нашего ребенка своей кровью, возносил его над живыми и мертвыми.

Зачатие, вынашивание и рождение — это величайшее таинство. Акт творения, ради которого земное сплетается с божественным. С этого начинается вечность, творится история.

И сегодня… Все это происходит без меня.

Этот раз не мой.

Не в этом будущем. Не в этом круге жизни, где Дима вновь становится отцом.

Напоминаю себе, что сейчас, когда я уверена в крепости нашей связи, во мне достаточно сил, чтобы не сломать ни себя, ни его, ни других людей. Я все преодолела. Больше не держусь за какую-то нездоровую исключительность. Все это не имеет значения в нашем «насквозь».

Но если это не имеет значения, почему тогда внутри все так рушится? Почему кажется, что мне отрезали часть души и оставили гнить в темноте?

Глотаю воздух. Он ощущается таким горячим, словно я реально завалена песками в пустыне. В горле выжженая сухость. Глаза заполняются слезами. Я сворачиваюсь калачиком, подтягиваю колени прям к подбородку, закусываю костяшки пальцев… Хочется исчезнуть. Всего на день. Взять паузу, чтобы перестать чувствовать. Перестать думать.

Лежу неподвижно, хоть внутри все гудит, как перед взрывом.

Ни о каком сне, конечно, и речи быть не может. Но я упорно дожидаюсь звонка будильника.

По первому же сигналу подскакиваю, встряхиваю постель, застилаю и бодро лечу в ванную. Решив сегодня быть лучшей версией себя, принимаю контрастный душ и прохожусь по всему телу массажной щеткой. Вытираюсь, надеваю комплект шикарного кружевного белья и нарядное летнее платьице. Собираю волосы в высокий хвост и поярче крашусь — тушь, четкий контур губ, румяна.

Спустившись вниз, поднимаю Елизара и готовлю на двоих полезный завтрак. Все время, пока мы вместе, весело болтаю, развлекая его и себя заодно.

— Дима уехал на весь день. Чтобы ты не скучал, отвезу тебя к Ясмин, ок? Поиграете в картишки, поизучаете фокусы… Что там еще? А вечером заберу.

Елизар морщится.

— Я могу и сам посидеть. Мне же не пять.

Ставлю перед ним кружку с чаем и усаживаюсь напротив.

— Я в курсе, — смотрю внимательно. — Но оставлять тебя одного мне не по душе.

Еля делает глоток, молча закидывает в рот несколько кусочков омлета и с задумчивым видом барабанит пальцами по столу.

— Может, тогда к Наде? — предлагает вроде как небрежно, скосив на меня невинный взгляд. — Ее родители сами приглашали, пока лето.

Я удивленно приподнимаю бровь и тут же подхватываю со стола телефон.

— А, да? Как любезно! — ухмыляюсь, пролистывая контакты. — Сейчас позвоню, уточню. Все-таки лучше убедиться, что наше внезапное вторжение не нарушит правил приличия.

Пока набираю номер, Елизар с усмешкой наблюдает за моей деловитостью.

— Ты становишься скучной.

— Это в каком смысле? — приподнимаю бровь.

— Прям хранительница этикета! — трагично вздыхает он, прикрывая глаза, будто его это глубоко ранило.

— Не смей надо мной прикалываться! — фыркаю, считая гудки.

— А мне так нравится, когда мы на кого-то орем, — замечает с какой-то своей философией, ловко вращая ложку между пальцами.

Я смеюсь, но ответить ему не успеваю. В этот момент как раз снимают трубку.

— Доброе утро! — моментально переключаюсь на вежливый тон, не забывая стрельнуть в парнишку предупреждающим взглядом. — Это Лия Фильфиневич. То есть Шмидт, — поправляюсь сбивчиво. И морщусь, осознавая, как нелепо это звучит. — В общем… Фильфиневичи, — заключаю, махнув рукой, будто собеседник может это увидеть. Еля, естественно, тут же ловит момент: театрально закатывает глаза и едва сдерживает ухмылку. Грожу ему пальцем, чтобы молчал. — Елизар сказал, что вы приглашали его к себе. Хотела уточнить, удобно ли, если он заедет сегодня? Где-то через полчасика?