Читать книгу 📗 "Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена"

На том конце повисает короткая пауза, будто человек примеряет на себя внезапный звонок.

Но вскоре раздается бодрый голос мамы Нади:

— Ой, конечно, пусть приезжает! Мы всегда рады.

Я улыбаюсь и киваю Елизару, который с важным видом делает вид, будто вообще не следит за разговором.

— Спасибо! Тогда я его к вам подкину, а вечером заберу.

— Отлично! Надя как раз ходит тут вся сонная и без настроения.

— Все, тогда скоро будем.

— Ждем.

Я заканчиваю звонок, откладываю телефон и начинаю быстро убирать со стола.

— Кажется, кое-кто нравится родителям Нади, — замечаю, многозначительно похмыкивая.

Еля в долгу не остается.

— Может, еще посидим, понаслаждаемся твоей новой вежливой версией?

— Если не закончишь через минуту, я превращусь в старую версию и орать буду на тебя.

Он закатывает глаза, ни черта не веря, что я на такое способна.

Вестимо.

День проходит настолько идеально, словно все ангелы вселенной взяли меня под свою опеку.

Первый выезд в город — на ура. Четкие маневры, плавные повороты, уверенность, которую я чувствую каждой клеткой. Да я, блин, родилась, чтобы водить!

Занятия с девчонками — в удовольствие. Легкость, азарт, ритмы — я прям в ударе.

И сообщение от Димы с информацией, что Белла произвела на свет здорового мальчика, я тоже принимаю с искренней радостью.

Естественно!

В мир пришел новый человек. Разве это не прекрасно?

Знаете, важно ведь помнить: когда мы падаем, кто-то взлетает. Эта мысль всегда согревает.

Диме лишнего не пишу. Просто поздравляю. Остальные детали узнаю через Реню. В том числе информацию, в каком именно роддоме находятся Белла и малыш.

Пока еду, в голове складывается четкий план: цветы маме, теплый презент мальчугану. Так что выхожу на остановку раньше, чтобы забежать в крупный ТЦ. Букет выбираю без излишеств — белые лилии с эвкалиптом. А в подарок — мягкий плед, милейший костюмчик и плюшевого мишку.

На входе в отделение проверяю макияж.

Все отлично!

Оформляю пропуск и поднимаюсь.

А ведь я до последнего не знала, смогу ли… Не то что общаться с Беллой. В принципе взглянуть на малыша, чтобы без негатива.

Да, эмоции переполняют. Меня все еще разрывает.

Но… Я верю не только в царство небесное. Я верю в царство любви.

Любовь сильнее. Любовь сильнее. Любовь сильнее.

Повторяю это как молитву, не позволяя себе сделать шаг назад.

Но… Прям около палаты ловлю на себе чей-то приторный взгляд.

Не сразу нахожу хозяйку.

Роза Львовна.

Улыбается так противно, что хочется выбить из этой улыбки пару зубов. Но я не позволяю испортить себе настроение. Коротко здороваюсь и устремляюсь к двери.

— Ты бы себя видела, — фальшиво щебечет эта сука, нагло преграждая мне путь. — Такая хорошая, благородная, несешь цветы… А ведь за твоей спиной плелось столько всего интересного. Сговоры, тайные встречи, целые спектакли! Ух, девочка, ты бы насладилась, если бы знала детали.

Мои пальцы стискиваются вокруг букета, словно могут выжать из стеблей яд, способный ее убить.

— Что за херню ты несешь? — я не успеваю сдержать тон.

— Ох, не так агрессивно, милая, — ее взгляд рассекает меня, будто тупым ножом. — Просто знай: не все так, как тебе показывают.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как внутри вскипает что-то черное, густое, вязкое.

Не реагируй. Не реагируй.

Я здесь не за этим. Я здесь не ради нее.

Роза Львовна продолжает улыбаться, будто играет в старую игру, где правила известны только ей.

— Что ты пытаешься сказать? — мой голос ровный, но в нем уже звенит сталь.

— Ой, девочка… — она сочувственно цокает языком, кокетливо склоняя голову набок. — Знаешь, самые громкие сцены играются за кулисами.

Мои ногти впиваются в упаковку букета.

Хватит.

Делая шаг в сторону, жестко отражаю ее взгляд.

— Ты выбрала дерьмовый момент для цирка, — отрезаю, прижимая цветы к груди и толкая, наконец, дверь.

Но ее методоточивый голос вонзается мне в спину раньше, чем та успевает захлопнуться.

— Этот ребенок не Фильфиневича. И он об этом знает.

39

Я рождена шаровой молнией.

© Амелия Шмидт

Меня корежит. До основания.

Но я не оглядываюсь. Не даю себе ни секунды на осознание. Просто притягиваю дверь, оставляю эту гниль с той стороны.

Белла стоит у кроватки с младенцем. Хрупкая, как фарфор, но не сломленная. Бледность придает ей почти ангельский вид. Волосы растрепаны, губы сухие, пальцы скручены на бортике, но даже так она прекрасна — с этим диковатым материнским блеском в глазах.

И с ужасом.

Она боится.

Меня.

Себя.

Той информации, что выдала старая кляча.

Я чувствую этот страх. С поразительной ясностью ощущаю, как он множится, заполняя собой все пространство.

Но не даю ему силы.

Заставляю себя улыбнуться, несмотря на то, что внутри трескаются своды и зреет буря. Тем самым подаю Белле простой сигнал: спокойствие, мир, контроль. Я не буду устраивать сцен. Мне не нужно, чтобы она металась в переживаниях и страдала.

Я слишком хорошо помню, что такое роды. Первые материнские чувства. Беспомощность осознания, что твое сердце теперь живет отдельно от тебя.

Кладу цветы на тумбочку, а мишку и остальные подарки — на кровать. Рукам без ноши становится свободно, но эта легкость, увы, никак не касается ни груди, ни сердца, ни души.

— Не бойся. Я его не трону. Никогда. Даже не посмотрю, — обещаю, сохраняя железное самообладание. — Теперь в этом нет необходимости, — смешок, что срывается после этих слов, слишком острый, чересчур рваный. Звучит почти как всхлип. Перебиваю эффект отточенной до совершенства ослепительной улыбкой, за которой не должно быть видно ни боли, ни гнева, ни пустоты. — Имею в виду, конечно, исключительно визуальное изучение. Вред причинять я и раньше не собиралась.

Пальцы Беллы расслабляются, плечи отходят назад. Она делает глубокий вдох и шагает ко мне.

— Мне жаль, что ты узнала подобным образом… — сообщает искренне, с удивительной заботой. А меня будто огнем опаляет. Облизывает раскаленными языками. Ранит стремительно и очень глубоко. — Дима мне очень помог! Он замечательный человек!

Ее голос дрожит, но даже если в нем и есть раскаяние, оправдания и желания защититься все равно громче.

Гораздо громче.

Лично для меня ее слова больнее, чем если бы она вдруг взяла мои руки и принялась полосовать мне лезвием вены. По крайней мере, это было бы честнее!

Я дышу. Дышу. Дышу.

Изо всех сил пытаюсь не дать этой боли сожрать меня заживо.

Воздух царапает горло. Не проходит дальше обугленной грудной клетки. Застревает в верхних дыхательных путях.

— Мне, правда, жаль тебя…

— Жаль?!

Я вспыхиваю так резко. Едва не взрываюсь.

Белла вздрагивает. Начинает судорожно объясняться:

— Реня о тебе рассказывала. Говорила, как болезненно ты переживаешь. Но…

Я не слышу, что она говорит дальше. Чересчур яростно кровь стучит в висках.

— Она знала?

Сжимая пальцы в кулаки, с ужасом жду ответа.

— Нет, — выпаливает Белла, мотая головой. Впиваясь в ее лицо взглядом, пытаюсь различить ложь. Уцепиться за какую-то фальшь. Но вижу лишь панику, разбитость, запоздалое сожаление. — Она не знала. Дима требовал, чтобы я молчала.

Значит, все-таки он… Он требовал. Он все это придумал.

Бьет.

Как же сильно бьет!

Жестоко. Мощно. Бесповоротно.

Внутри все громыхает, ломается, трещит, крушится.

Предательство. Единственное, что я чувствую. Оно сносит, превращая в руины все, на чем я стояла.

— Но в ВИП-комнатах камеры. Роза Львовна видела, что между нами не было секса. Пробовала шантажировать. Когда же ничего не получилось…

Я замираю. Ноздри раздуваются, как у зверя, учуявшего кровь.

— Зачем? — выдыхаю я едва слышно.