Читать книгу 📗 "Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена"

Перед тем как нажать на спуск, ловлю его взгляд.

Доля секунды. Доля вечности.

В этих дьявольских глазах ни грамма страха. Только безоговорочная принадлежность.

Будто он не просто принимает пулю. Будто он принимает меня.

Всю. Полностью. Такой, как есть.

Взгляд заволакивает горячей пеленой, но я, блядь, моргаю и снова прицеливаюсь.

Сердце гремит в ушах.

— Чертов ублюдок! — кричу натужно.

И стреляю.

40

Если это любовь, мне нужно бессмертие.

© Дмитрий Фильфиневич

Эйнштейн, чьи расчеты привели к созданию ядерного оружия, боялся, что с его помощью уничтожат мир. А я боюсь Фиалку.

Обман вскрыт.

Когда Белла сообщает об этом, я, на хрен, кончаюсь. Еще раз сорок сдыхаю, пока Лия добирается до дома.

Готовлюсь. Судорожно подбираю слова. Выстраиваю фразы, которые могут исправить, исцелить, спасти. Но все к дьяволу из башки выносит, когда Шмидт входит в коттедж.

Ее появление — это вам не Hello Kitty. Это боеголовка, которая уже вошла в поле твоей гравитации.

Не уклониться. Не перехватить. Не отменить.

Если это любовь, мне нужно бессмертие. Потому что она будет убивать, понимаю со старта.

Правда, любовь, внушение — не амулеты на прощение. Гиблый щит.

Лия хватается за ружье.

Сердце — в бетон. Адреналин — прямиком в аорту.

В глазах ее нет ни дна, ни берегов. Ни одной трещины, куда можно протиснуться, чтобы схватить, удержать. И я понимаю: все, конец. Время вышло. Что бы я ни сказал, она меня размажет. Тысячу раз, тысячу фраз — тщетно! Режим уничтожения «Фиалка» запущен.

Она целится четко. Насквозь.

Да, этим своим «насквозь» она собирается в прямом смысле пробить меня.

Я не сомневаюсь в Лии. Ни в одном сказанном ею слове. Ни в одном действии. Ни в одном направленном на меня чувстве. Ей хватит и боли, и ярости, и силы, и смелости.

Страха нет, потому что смерть для меня всегда была связана с жизнью. С бесконечным горем. С адским одиночеством. С проклятой необходимостью доживать воплощение.

А физическая гибель — это самое худшее.

Казак не умирает — он в небо летит. Вот что мне близко.

Смотрю Лие в глаза. Впускаю в себя ту бурю, что разрывает ее изнутри. Принимаю. Всю ее принимаю.

«Адонай Элохейну, Адонай Эхад[1]», — провозглашаю я мысленно.

Несмотря на понимание, что Бога здесь нет. Ни в ней, ни во мне. Его нет в этой комнате.

Но есть ангелы и демоны. Пока мы с Фиалкой меряемся истинами, те сплетаются в сокрушительном хоре. Иконостас против воя. Писание против хулы. Религиозное против антирелигиозного. Они заставляют живущее в нас добро сражаться с нашим же злом.

Неважно, кто прав, а кто виноват. Когда ярость выходит из-под контроля, даже правда на правду — это война. Бойня. Разруха. Конец ебаного мира.

Не разрываем контакт. До последнего. До края. До предела.

В ее залитых слезами глазах что-то меняется. Некое чувство пробивается сквозь ярость и боль. Прокладывая себе путь наверх, разрезает ее изнутри, расслаивает, крошит.

Лия сопротивляется.

Кривясь, мотает головой. Толкает свою злость наружу. Дожимает спусковой крючок.

Я задерживаю дыхание.

И…

Фиалка дергает ружье. В последнюю секунду. Рывком. Молниеносно. Как будто ее саму выбивает из нутра.

Грохот выстрела похож на взрыв. Раскалывает воздух. Бьет в уши. Бьет в сердце. Бьет в кости.

И…

Удар.

Сначала я даже не понимаю, где. Только резко швыряет репу вбок, словно в лицо дали открытой ладонью. Только это не ладонь, а… жар. Обжигающий. Кожа вспыхивает адским пламенем. Левая часть, по волосам, ухо — чиркает дробью, срезая верхний слой кожи. Краем зацепило, но этого достаточно, чтобы заструилась горячая и липкая жидкость.

До мозга боль доходит с опозданием. Закорачивающая нервы жгучая пульсация добирается еще позже.

Я моргаю, сбрасывая с ресниц слезы. Они неосознанные. Инстинктивные. Защитные. От рези и дыма. От того визга, что сохраняется в ушах.

Смахивая кровь пятерней, не верю тому, что вижу ее на пальцах. Как псина, дергаю башкой, но звон не исчезает.

Зрение размазано, и все же я вижу, как Лия подскакивает. Тогда же понимаю, что отдача оружия сбила ее с ног.

Я стою, но шатко.

Когда она подлетает ко мне, едва не заваливаюсь. Руки ледяные — кайф. Дают мгновенное облегчение, когда начинают курсировать по моей пылающей репе. Перед глазами все скачет. В висках гудит ржавая сирена. Не слышу, но чувствую, что дышу тяжело. Стекающие вниз капли щекочут кожу и расползаются мерзкими потоками.

Губы Фиалки движутся, но я не слышу слов. Вижу в ее зрачках не просто панику, попросту бешеный ужас. Читаю без звука, что говорит.

— Боже… Дима… Дима… Димочка… Скажи, что ты жив… Пожалуйста, скажи… Умоляю…

Хах. Моя ж ты биполярочка. Автономная. Независимая.

— Любишь меня… — резюмирую и во весь рот улыбаюсь.

Как дурачок. Безумно, мать вашу, счастливый дурачок.

Слух восстанавливается. Что способствует? Либо разминка артикулярного аппарата, когда я начинаю говорить. Либо затрещина, которую мне отвешивает Шмидт.

— Я МОГЛА ТЕБЯ УБИТЬ! — предъявляет так громко, что я снова глохну.

Морщусь, но уже через мгновение снова скалюсь.

— Ну не убила же. Это до хрена значит.

Удар. Вторая пощечина. Сотрясает череп.

— Ты дебил?! — визжит, содрогается в истерике.

Снова замахивается.

Ловлю ее запястье. Сжимаю. Не до боли, но жестко.

— Хватит.

Она рвано дышит. Рвется. Пытается выдернуть руку, но я держу.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!!

— Я все понимаю.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!! — бьет меня в грудь второй рукой. Не сильно, но с такой эмоцией, что внутри что-то гасит ответной реакцией. Вот где боль. Стирает в порошок. — Я… Я… Черт…

Не заканчивает. Открестившись, хватается за голову. Срывается на рыдания.

Все. Пробило.

Притягиваю к себе, чтобы утешить, хотя самому без меры хуево. По самое горло.

— Дима… — со всхлипами забивается мне под подбородок. Прижимаю его к ее макушке. — Дима…

— Ш-ш-ш… Все. Дыши, Фиалка. Дыши.

Она то плачет, то рычит, то воет. Все еще раненая. Истекает кровью похлеще, чем я, хоть ее крови и не видно.

— Как ты мог?.. — голосит со всхлипами, срываясь на крики. — По самому больному ударил… Это жестоко! Это, мать твою, неоправданно! Ты предал не просто доверие… Все, что у нас когда-либо было!

Я не двигаюсь.

Только чувствую. Ее. Разбитую. Дрожащую. Проклятую. Мою.

— Скажи хоть что-нибудь! — требует, заглядывая в глаза. — Объясни!

Это пиздец, ведь я знаю, что она не услышит.

— Не было другого выхода, Фиалка, — продавливаю хрипло, ласково приглаживая ее растрепанные волосы.

Она замирает. Всматривается. Знаю, что видит. Но ей мало. Резко толкает меня в грудь.

— Хочешь и дальше воевать?! До бесконечности?! Снова и снова разрушать друг друга?!

— Нет. Не хочу, — отражаю тихо, хоть внутри рвется и дрожит. — Все и так разъебано.

В коттедж врывается охрана. Среагировали, блядь, на выстрел. Не прошло и года. Прошу их убраться на хрен. Сначала спокойно. Потом ревом.

— Съебались из моего дома, к чертовой матери!

Наконец, они отступают.

— Все чисто, — произносит один из них в рацию.

Дверь захлопывается.

Тишина.

Грудь Лии резко вздымается и опускается. Фиалка растирает слезы, которые уже сделали ее лицо красным, опухшим, мокрым и, очевидно, соленым.

— Это хуже сотни ударов в спину! — доносит уже без крика, но не менее внушительно. Голос дрожащий, до отказа насыщенный эмоциями, которые, кажется, несовместимы в одном человеке. Смотрю ей в глаза и понимаю, что в этой смеси есть все — и боль, и гнев, и грусть, и ненависть, и любовь, и тоска. — Ты просто… Просто выпотрошил меня!

Она не преувеличивает. Я не оправдываюсь, хоть дьявольски хочется. Особенно, когда Лия, не переставая плакать, поднимается наверх и возвращается уже с сумкой. Всхлипывая и шмыгая носом, собирает какие-то предметы по гостиной.