Читать книгу 📗 Связанные (ЛП) - Хабра Бал

— А зачем?

— Конфиденциальность?

Она играет с ножкой пустого бокала, оглядывая такой же пустой ресторан.

— У тебя с ней проблемы?

— Я по крайней мере раз в неделю появляюсь в СМИ. Мне не позволено иметь личную жизнь.

Она хмурится, оценивая меня, как будто пытается понять. В этот момент официант приносит ризотто с трюфелями и лобстера термидор. Сэйдж с широко раскрытыми глазами смотрит на еду.

— Вино? — спрашивает официант.

Я машу рукой, отказываясь, и Сэйдж делает то же самое. Она смотрит на меня с любопытством.

— Я не пью, — объясняю я.

— Я тоже, — говорит она. — Ну, по крайней мере, перед прослушиваниями и репетициями, а завтра у меня и то, и другое.

— Прослушивания?

Она кивает.

— Я балерина. Поэтому и была на аукционе.

Вдруг ее прямая осанка, которая первым делом привлекла мое внимание, обретает смысл.

— Откуда ты знаешь Эйдена Кроуфорда? — спрашивает она. — Я знаю, что вы товарищи по команде, но он действительно постарался ради тебя на аукционе.

— Он мне как брат. Я знаю его всю свою жизнь, мы вместе учились в Далтоне. Даже жили вместе в одном доме с несколькими другими хоккеистами.

Сэйдж не задает мне много вопросов о хоккее, и я этому рад, но ее личные истории еще не закончились, а я и не против узнать о ней побольше. Когда она говорит о балете, трудно не заметить страсть в ее глазах, и это вызывает у меня любопытство.

— Я хочу стать солисткой в постановке «Лебединое озеро», — она наклоняется вперед, ее глаза блестят. — Ты слышал о Мисти Копленд? Первой афроамериканке в истории Театра Современного Балета, которая стала солисткой? Первой, кто выступил за разнообразие в этой индустрии?

— Она — твое вдохновение?

— Она — все для меня. Я хочу пойти по ее стопам.

— Но стать еще лучше, — добавляю я.

Она фыркает, глядя на меня, как на сумасшедшего.

— Мы говорим о Мисти Копленд. Если я смогу сделать хотя бы половину того, что сделала она, я уже буду счастлива.

Я качаю головой.

— Ты ничего не добьешься, если будешь так думать. Ты должна понимать, что можешь быть лучше самых лучших. Только так ты сможешь достичь хотя бы части их успеха.

Она откидывается на спинку стула, словно обдумывая мои слова, и смотрит на меня с любопытством, какого я давно не видел ни у кого. Взгляд, который говорит мне, что она видит во мне что-то, чего раньше не замечала.

Когда официант приносит десертное меню, я откидываюсь на спинку стула, чтобы посмотреть, что она закажет. Сэйдж называет тирамису и эклер с лесным орехом. Ее решительность привлекает, и то, что она не стесняется хорошо кушать, чего я не ожидал от танцовщицы, заставляет меня улыбнуться. Даже спортсмены считают калории или сбрасывают вес перед сезоном, поэтому приятно видеть кого-то, кто не следит за своим питанием.

— Ты осуждаешь меня за то, что я заказала десерт?

На моем лице появляется недоуменный взгляд.

— Почему я должен тебя осуждать?

Она пожимает плечами.

— Некоторые осуждают. Невозможно быть балериной, не имея того идеального тела, образ которого так укоренился в сознании окружающих.

Могу сказать, что мое предыдущее утверждение о ней, возможно, и было верным, но оно далось мне не так просто.

Десерт приносят всего через несколько минут, и чертовски сложно смотреть на что-то еще, кроме девушки, которая восторженно реагирует на каждый кусочек, который кладет в рот.

Когда у нее звонит телефон, она извиняется и уходит, а я пользуюсь ее отсутствием, чтобы дать чаевые официантам, прежде чем подождать ее у лифта. Она широко улыбается, когда возвращается ко мне.

— Извини, это был мой брат, — говорит она. — Он учится в интернате в нескольких часах езды отсюда, и я хотела ответить на его звонок.

Мы выходим из лифта и проходим через задний вход. Когда она ступает на лестницу, то с болезненным выражением лица хватается за перила.

— Если бы я могла задушить кого-то ремешками этих туфель, то это был бы их дизайнер, — она немного хромает.

Глядя на тугие ремешки ее черных туфель, я замечаю, как они впиваются в ее кожу.

— Зачем ты их надела? — спрашиваю я.

— Потому что они красивые.

— Но тебе больно в них ходить.

— Я танцовщица. У меня всегда болят ноги.

— Так ты хочешь, чтобы они болели еще сильнее?

Она смеется.

— Тебе не понять. Это как в школе, когда я часами клеила красивые стразы вокруг глаз для «Щелкунчика», а к моменту выхода на сцену они все отвалились. Я потом часами плакала, а мой дядя не понимал, почему это так для меня важно.

— Маркус, верно? Он твой дядя? — вдруг становится совершенно понятно, почему он не ее отец. Насколько я знаю, у Маркуса нет детей. Но эта новая информация ничуть не облегчает мое положение.

— Да, единственный нормально функционирующий взрослый в моей жизни.

Она все еще улыбается, когда ее каблук цепляется за кочку и она спотыкается. Я протягиваю руку, хватаю ее за запястье и поднимаю на ноги.

— Можно подумать, что балерина будет ходить более грациозно, да? — она выдыхает со смешком.

Я смотрю на ее ноги. Не успеваю я выразить свою обеспокоенность по поводу ее поцарапанной кожи, как она наклоняется и освобождает свои покрашенные в лиловый цвет пальцы ног из узких ремешков туфель. В тот момент, когда ее босые ноги касаются бетона, она вздыхает с облегчением.

— Что ты делаешь?

— Я не могу ходить в этих туфлях.

Когда она пытается продолжить идти к моей машине, я осторожно обхватываю ее запястье.

— Мы в переулке. Ты можешь наступить на какую-нибудь иглу.

— Расслабься. Так люди и должны ходить, — Сэйдж поворачивается на месте, и мой взгляд снова падает на ее ноги. Затем я встаю перед ней, преграждая ей путь. Она выглядит озадаченной. — Что такое?

— Залезай. Босиком ты не пойдешь.

Она, очевидно, в замешательстве.

— Ты хочешь меня понести?

— Да. А теперь залезай.

Я жду, что она откажет, но затем ее рука скользит по моей спине, и каждое ее движение вызывает мурашки по коже. Она без труда залазит, и мои руки цепляются за ее бедра, прикосновение к их коже обжигает. Легкий аромат ванили, исходящий от нее, ближе, чем когда-либо.

Ее руки крепко обнимают мои плечи, и ее смех звенит в моем ухе, когда я начинаю подниматься. Я улыбаюсь, выходя из переулка, а она хихикает при каждом шаге. Когда мы наконец добираемся до машины, на главной дороге образовалась пробка, поэтому я открываю ей дверь, и она забирается внутрь, а я быстро обхожу машину с другой стороны. В любом другом месте я мог бы спокойно пойти пешком, но в Торонто фанаты увлечены хоккеем и могут заметить любого игрока, бродящего по городу, за километр.

— Куда мы едем? — спрашивает Сэйдж, когда я выезжаю на шоссе.

Я смотрю на нее.

— Я отвезу тебя домой. Ты живешь в Вестоне, верно?

— Страшно, что ты это знаешь, — говорит она. — Но сейчас только девять тридцать, дедушка. Отвези меня куда-нибудь еще.

Я колеблюсь, но то, как она расстроилась при упоминании о возвращении домой, вызвало у меня неожиданное разочарование. По какой-то причине я хочу, чтобы это свидание прошло для нее хорошо.

— Куда?

Она мгновенно оживает и указывает на водную гладь под мостом.

— Туда.

Я смотрю на место, где вечернее небо окрашивает воду вдали.

— На озеро?

Она кивает.

Должно быть, тоска или ностальгия окрашивают ее глаза и заставляют меня свернуть на следующий съезд прямо туда, куда она указала. Я не стал смотреть на ее реакцию, потому что ее возбужденного визга, когда я заехал на парковку, было достаточно.

Сосны окружают эту местность, и гравий хрустит под шинами, когда я паркуюсь. В это время суток здесь тихо, но я все равно оглядываюсь по сторонам в поисках шелестящих кустов, в которых могут прятаться фотографы. Не успеваю я припарковаться, как Сэйдж выскакивает из машины и направляется прямо к воде.

Я смотрю на нее в шоке, но быстро выхожу из оцепенения и бегу за ней. Редко когда в конце весны температура опускается настолько, что приходится выключать кондиционер, но с водой все иначе. Сегодня дует сильный ветер, а эта девчонка закатывает джинсы.