Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

К концу столетия гардероб парижанок разительно переменился. Юбка еще оставалась основным элементом их одежды, но в 63 % описей прислуги и в 57 % описей работниц уже появились платья, которых в начале века простолюдинки совсем не знали. Примерно половина из них обзавелась корсетами, а наиболее денежные — новомодными предметами теплой одежды: казакинами, короткими пальто-мантелями и даже меховыми шубками. Кожаные башмаки упоминались уже во всех имущественных описях: и для парижанок, и для парижан переход на кожаную обувь стал одним из завоеваний века Просвещения. Женский костюм все меньше тяготел к утилитарности: главное внимание сосредоточилось на оригинальности форм и цветов. Черты социального распознавания смягчались, зато отчетливее проявлялись черты сезонности. Одежда стала в целом светлее, ярче и легче. Шерстяные ткани были потеснены сатином, мягкой тафтой, нанкой, «сиамским» и «персидским» полотном разнообразных расцветок — цвета «канарейки», «лиловой горлицы», «голубиного горлышка», «коричневой блохи» или «красного вина». Наряды чаще меняли, поэтому росло общее число предметов: парижанка имела в среднем 15–20 рубашек и до полудюжины чулок. У служанок и горничных чулок бывало вдвое больше, причем разноцветных и на треть — шелковых. Наконец, гораздо большее распространение получило нижнее белье. Нижними рубашками обзавелись поголовно все парижанки. У половины появились и ночные сорочки. Однако женские панталоны все еще вызывали недоверие: этот элемент одежды считался главным оружием соблазнительниц. Он уже проник в обиход аристократок и актрис, но в глазах простолюдинок оставался неприличным.

10. Народная культура

Что такое «народная культура»? Это понятие трудно поддается дефиниции в связи с крайней неопределенностью самого понятия «народ» — авторы «Энциклопедии» осознавали это уже в середине XVIII столетия. Долгое время содержание «народной», или «низовой» культуры выводилось из ее противопоставления культуре элитарной. Сегодня подобный подход, игнорирующий или затушевывающий связь между ними, выглядит несколько архаичным. Как бы то ни было, говоря о культуре определенных слоев общества, современные историки имеют в виду те или иные продукты их культурного творчества, а также их культурные практики и формы приобщения к определенным достижениям материальной культуры. Последний из этих аспектов мы попытались отчасти осветить в главе «Парижане у себя дома». Здесь же мы постараемся рассказать именно о культурных практиках той части жителей французской столицы, к которой Луи Себастьян Мерсье относил «ремесленников, поденщиков, лакеев и чернь», и которую Даниель Рош обобщенно назвал «народом Парижа».

Исследователи, занимающиеся этой проблемой, уже смирились с тем, что народная среда XVIII столетия оставила после себя мало письменных свидетельств. Конечно, многие французы в те времена вели дневники, сочиняли мемуары и переписывались с друзьями. Эти дошедшие до нас тексты — бесценный источник по истории культуры той эпохи. Однако их авторы так или иначе относились к культурной элите общества. Нам известен лишь один дневник, написанный настоящим «человеком из народа» — это уже упоминавшийся дневник парижского стекольщика Менетра, изданный Д. Рошем. Этот удивительный текст, охвативший собой четыре последних десятилетия XVIII в., отразил и профессиональный путь ремесленника, и перипетии частной жизни, и отношение автора к религии и политике, и его культурные предпочтения. Хотя Менетра вел дневник и увлекался рифмоплетством, он нисколько не претендовал на лавры «литератора» и уж тем более не ощущал себя «философом». Его записи явно не предназначались для печати, но именно потому их ценность для нас особенно высока. Однако других Менетра мы пока не знаем, и чтобы представить себе более или менее цельную картину народной культуры того времени, историкам приходится черпать сведения из самых разнородных источников.

«Народная культура» — органическая часть общего культурного поля эпохи, а оно в XVIII столетии не было жестко разграничено на социальные «отсеки». Поэтому «высокая» культура французского Просвещения, главным центром которой, конечно же, был Париж, не являлась исключительной собственностью представителей одного класса. Наряду с культурной элитой — учеными, писателями, художниками — огромный вклад в ее развитие вносили люди из народа: те, кто лицедействовал на театральных и балаганных подмостках, кто трудился на строительстве дворцов и особняков, кто работал в типографиях, кто творил чудеса в ремесленных мастерских… Как заметил Альбер Собуль, расцвет ремесел, связанных с удовлетворением спроса на изделия роскоши, создавал в Париже особый климат труда, в котором художественный вкус играл не меньшую роль, чем механические приемы. Этот климат влиял на культурные запросы простолюдинов, поэтому культурный уровень многих парижских тружеников и членов их семей поднимался гораздо выше среднего по стране. Не слишком образованный гравёр Гатьен Флипон нанимал для своей дочери учителей письма, географии и музыки, сам учил ее рисованию, поэтому девочка, ставшая впоследствии знаменитой революционеркой мадам Ролан, выросла куда более культурным человеком, чем некоторые ее современники дворянских кровей: так, упоминаемый в мемуарах Дюфора де Шеверни господин де Визе, сын губернатора Лонгви, гвардейский офицер, впоследствии ставший генералом и командором ордена Св. Людовика, полагал, что по пути из Парижа в Везель можно заехать в Бордо. Разумеется, невежды встречаются в разных слоях общества. Мы же хотим подчеркнуть, что многослойная культурная среда, существовавшая в Париже в XVIII столетии, не была социально изолированной. Она не препятствовала ни подъему талантливых представителей низов на более высокие ступени социума, ни проникновению в жизнь народа некоторых достижений «высокой» культуры. Такое случается далеко не во все времена и совсем не везде.

Историки обычно сходятся во мнении, что приобщение к культуре в нижних слоях общества протекает иначе, чем у элиты. Ребенку из народа, не имевшему возможности систематически читать книги, достаточно было открыть пошире глаза и уши, чтобы приступить к произвольному самообразованию — особенно в таком большом городе, как Париж, где, по словам Даниеля Роша, «многочисленные случайные встречи и разговоры позволяли даже самым бедным и необразованным людям пополнять свой культурный запас оригинальными приобретениями». Наверняка эти «приобретения» превосходили по оригинальности все то, что могли вычитать из книжек или узнать от наставников ученики приходских школ и коллежей. Но что давал юной душе поток быстро сменяющихся впечатлений? Поверхностная нахватанность не могла соперничать с рациональным образованием, систематизирующим знания, прививающим молодежи критический дух, вкус к учению и к умственным усилиям.