Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Ла Салль вырастил множество последователей, которые серьезно разрабатывали методы ликвидации массовой безграмотности и научились эффективно их применять, опираясь на поддержку образованных людей. Они сделали бесплатность своих школ незыблемым принципом. Они отказались от использования в качестве учителей приходских клириков и монахов, настаивая, что учитель — особая профессия, требующая специальной подготовки. Наконец, приоритетным для них стало обучение детей французскому языку, а не латыни. Это было важное новшество, ведь традиция «латинской учености», отсекавшая низы общества от письменной культуры, все еще преобладала. «Только чтение на французском языке может помочь учителю развивать детей: латинские сочинения написаны на мертвом языке, он пригоден только для того, чтобы понимать церковные богослужения», — писал Ла Салль.

Учителя ласалльянских школ работали не с отдельными учениками, а с группами детей, отделяя тех, кто послабее, от средних и сильных. Самые успевающие ученики назначались помощниками учителя и помогали ему на уроках. Сам процесс обучения был разбит на этапы, в ходе которых дети сначала запоминали отдельные буквы и учились их произносить, затем складывали их в слоги и только после этого начинали читать слова. Это также отличалось от прежнего метода, в соответствии с которым ребятишек заставляли заучивать наизусть непонятные латинские фразы с голоса учителя. Наконец, ласалльянцы предложили несколько различных систем обучения по карточкам с буквами и картинками, которые ускоряли учебный процесс.

Ласалльянские школы совершили прорыв в системе массового начального образования, и общий подъем грамотности, который наблюдался на протяжении всего XVIII столетия, был во многом обусловлен именно их успешной деятельностью. В годы Французской революции Братство христианских школ было распущено, но в 1802 г. оно вновь возродилось: в середине XIX в. во Франции действовали 1350 ласалльянских школ, а сам Ла Салль, канонизированный в 1900 г., полвека спустя был объявлен папой Пием XII святым покровителем всех учителей.

Разумеется, «малые школы» — и приходские, и «христианские» — давали детям из народа лишь самые начатки образования. Ребятишки осваивали чтение, письмо и счет, что могло изменить их культурные запросы, но решительного влияния на последующую судьбу, как правило, не оказывало. Для подавляющего большинства общее образование на этом заканчивалось. Тем не менее иногда Париж предоставлял выходцам из низов особо благоприятные условия для дальнейшего развития, приобретения профессиональных навыков или даже для приобщения к «высокой» культуре. В столице действовали благотворительные учреждения и отдельные филантропы, которые предоставляли некоторому числу молодых людей бесплатную возможность обучения редкому и требующему особой квалификации ремеслу и даже помогали получить звание мастера. Так, больница Трините каждые восемь лет «выпускала» двух мастеров-ювелиров, а приход Сен-Жан-ан-Грев в соответствии с завещанием анонимного благодетеля ежегодно оплачивал обучение пятерых мальчиков-сирот ремеслу басонщика — специалиста по изготовлению галунов и позументов. Кроме того, талантливые и бедные простолюдины порой могли рассчитывать на поддержку богачей. Аристократические семьи нередко оказывали протекцию смышленым детям своих слуг. К примеру, Юбер Робер, сын камердинера маркиза Стенвиля, ставший впоследствии выдающимся художником, посещал Наваррский коллеж, где изучал греческий и латынь, а впоследствии смог выучиться живописи только благодаря поддержке семейства Шуазёлей.

Долгое время ремесло художника в глазах современников было сродни «механическим» ремеслам и считалось уделом простонародья. Луи Рене де ла Шалоте, видный политический деятель и автор книги «Опыт народного воспитания», ополчившийся на Братьев христианских школ за то, что они обучали письму и чтению детей бедноты, утверждал, что выходцев из народа нужно учить лишь «управляться с рубанком и рисовать». Дидро в своем знаменитом «Салоне 1767 года» утверждал, что самые великие французские художники «вышли из самых что ни на есть низов общества», потому что «искусство требует известного образования, а у нас только небогатые граждане, не имеющие почти никаких средств и лишенные всяких видов на будущее, разрешают своим детям взять в руки карандаш». Действительно, многие выдающиеся мастера французского искусства эпохи Просвещения не могли похвастать ни происхождением, ни состоянием. Клод Никола Леду, будущий знаменитый архитектор, был принят в парижский коллеж Бове только потому, что он родился в Дормане — в коллеже существовала специальная стипендия для бедных уроженцев этого городка. Гравёр Жан Филипп Леба был сыном парикмахера. Он рано остался без отца, и его мать, у которой весь годовой пенсион составлял 150 ливров, с трудом нашла деньги, чтобы хоть как-то приодеть его, отдавая в ученики. А 20 лет спустя Леба был принят в Академию живописи и закончил свою карьеру владельцем крупной гравировальной мастерской. Из самых низов вышли знаменитые архитекторы Контан д’Иври и Жак Дени Антуан. Простолюдинами были и их извечные соперники Александр Теодор Броньяр и Жак Гондуэн: первый — сын аптекаря с улицы Ла Арп, а второй — сын садовника из Сент-Уэна.

В литературной среде случаи подобного социального продвижения встречались реже, однако вспомним, что Дидро родился в семье лангрского ножовщика, Жан Жак Руссо — в семье женевского часовщика, а Луи Себастьян Мерсье — в семье парижского оружейника. Все эти люди — цвет «высокой» культуры — вышли из народа и добились успеха и признания благодаря своему честолюбию, труду и великим талантам.

Путь к самообразованию и получению новых знаний для выходцев из низов существенно расширился в 1770–1780-е годы. Речь идет о специфическом парижском феномене, который можно назвать «читательским бумом». Он неоднократно отмечался многими литераторами того времени, в частности, Ретифом де ла Бретонном и Мерсье. По их словам, страсть к чтению в эти годы распространилась на все слои населения Парижа. Ретиф даже опасался, как бы парижское «отребье», начитавшись умных книжек, внезапно не осознало, насколько незавидна его судьба, и не подняло смуту. Мерсье же, напротив, приветствовал приобщение народа к книге: «Сегодня брошюры читают все: и субретка на антресолях, и лакей в прихожей. Читают почти все классы общества, и это прекрасно. Надо читать еще больше. Читающая нация несет в себе счастливую и особенную силу, которая может бросить вызов деспотизму».

Независимо от того, как смотрели на это современники, резкий рост массового интереса к чтению в последние предреволюционные десятилетия не вызывает сомнения. Книгоноши сновали повсюду, и у них «с руками отрывали» не только сборники сатирических куплетов, но и книги так называемой «голубой библиотеки» (по цвету титульного листа), в которых печатались мифы, сказки, календари, жития святых, басни, нравоучения, анекдоты, медицинские сведения, и дешевые «философские» брошюры, посредством которых происходила популяризация (и вульгаризация) идей Просвещения.

Причин для «читательского бума» было достаточно. Во-первых, начали приносить свои плоды ласалльянские школы: общий уровень грамотности реально вырос. Во-вторых, книга стала доступнее и легче: успех «малых форматов» объяснялся тем, что такие издания были дешевле, и их стало удобнее читать. Отпала нужда класть книгу на стол, чего непременно требовали тяжелые фолианты — теперь ее можно было засунуть в карман, взять с собой на прогулку или полистать в постели. Конечно, цены на печатную продукцию росли, но практика контрафактных (пиратских) изданий их сбивала. Наконец, расширился ассортимент: теперь каждый легко мог найти книгу себе по вкусу: попроще или посложнее, посерьезней или повеселее, стихи или прозу…