Читать книгу 📗 "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей"

Возможностей читать книги, брошюры, газеты у жителей города, до отказа наполненного печатной продукцией, было предостаточно. На это даже не обязательно было тратить свои кровные деньги. Можно было почитать прямо у книжного прилавка, и так поступали очень многие. Можно было воспользоваться чужими газетами. Ретиф утверждал: прежде чем подать газеты своим хозяевам, слуги сами пролистывали их, а потом обменивались между собой мнениями по вопросам экономики и международной политики. Хорошо еще, если только пролистывали! Когда подписчики популярной «Газеты моды и вкуса» возмутились тем, что до них доходят не все номера, издатель Лебрен прямо отвечал им: «Было бы несправедливо доставлять выпуски газеты дважды только потому, что слуги подписчиков присваивают свежие номера».

«Читательский бум» затронул не только слуг и рабочих, но проник и в солдатскую среду, особенно после 1763 г., когда с окончанием Семилетней войны столицу наводнили военные. Яркий пример приводит Жан Шаньо: один солдат королевской гвардии даже покончил с собой, начитавшись трагедий. Его карманы были вечно набиты книжками, бедняга читал без передышки и в результате помутился рассудком. По сведениям того же Шаньо, другой солдат перед смертью просил своего сержанта вернуть в «кабинет для чтения» том «Римской истории». Эти «кабинеты для чтения» также облегчали доступ к книгам. Они появились во Франции в 1756 г. (первый был открыт в Лионе), и к 1789 г. в Париже действовали не менее 13 заведений, где за небольшую плату можно было почитать книгу или взять ее на дом.

Изучение посмертных описей имущества парижских простолюдинов, предпринятое Даниелем Рошем, подтверждает, что развитие книжного рынка затронуло низшие слои городского населения. В 1780 г. обладатели книг в среде подмастерьев, поденщиков или слуг встречались гораздо чаще, чем в 1700-х или в 1750-х годах. Да и книг у них стало существенно больше. Общие цифры, конечно, невысоки, и далеко не в каждом доме можно обнаружить десяток томиков. Но если подмастерье каретника Гийом Торель, владелец двадцати книг, в 1710 г. еще казался исключением из правила, то в 1780–1790-х гг. его примеру следовали многие: двадцать книг оставил после себя бедный поденщик Франсуа Гене; более тридцати — краснодеревщик Шарль Дюран; еще один подмастерье каретника, Жан Пьер Дюмон, накупил полсотни томов, а ленточник Матье Ферри владел настоящей библиотекой, в которой было более ста наименований.

При этом нам трудно судить, каким именно книгам отдавал предпочтение «народ Парижа». В описи, как правило, заносились лишь те предметы, которые представляли материальную ценность и могли быть сохранены или перепроданы, так что в этих документах скорее можно найти упоминания о богослужебных книгах, чем о дешевых брошюрах, покупавшихся у разносчиков. Однако историки книги в один голос утверждают: книги религиозного содержания в течение всего XVIII столетия последовательно оттеснялись на второй план. Во Франции в 1720-е годы они еще составляли треть от общего числа наименований, в середине века — уже четверть, а в 1780-е годы — всего десятую часть всех издаваемых книг. Другие источники говорят о библиотеках простолюдинов лишь вскользь, но как мы знаем, в доме гравёра Флипона имелись весьма серьезные книги, а в солдатских казармах можно было обнаружить трагедии и даже «Римскую историю». Стекольщик Менетра перечислил в своем дневнике лишь шесть названий: Библия, приходской молитвослов, знаменитая трилогия Руссо («Общественный договор», «Новая Элоиза», «Эмиль»), «Малый Альбер» (дешевый сборник советов по практической магии). Однако мы вправе предположить, что у него в доме бывали и другие сочинения.

Упоминания о нравоучительных легких книжечках из «голубой библиотеки» всплывают в парижских описях крайне редко из-за их дешевизны, но, возможно, еще и потому, что адресовались они в первую очередь провинциальной публике. Однако и в столице они расходились довольно бойко. Примечательно, что многие произведения, издававшиеся в Париже накануне революции, заимствовали у традиционных альманахов и календарей «для народа» деление на 365 главок, соответствующих количеству дней в году. Вероятно, это свидетельствует о стремлении столичных литераторов использовать стереотипную и популярную форму «народного» издания. Примером такого «чтения на каждый день» были «Парижские ночи» Ретифа, «Альманах честных людей» Сильвена Марешаля или «Народ, наученный собственными добродетелями» — сборник поучительных анекдотов, составленный королевским цензором Лораном Пьером Беранже. Конечно, эти бледные компиляции породила отнюдь не парижская беднота — они выходили из-под пера чиновников Парижского парламента или членов масонских лож, охваченных желанием читать народу мораль и приобщать простых людей к ежевечернему чтению. Однако адресовались они именно простолюдинам.

В XVIII столетии огромную роль в формировании как элитарной, так и народной культуры играл театр. Конечно, выступления трупп, обладавших «королевской привилегией» — Оперы, Французской комедии, — посещали в основном люди обеспеченные, однако, вопреки ордонансу 1720 г., они часто появлялись там в сопровождении слуг, и те невольно приобщались к искусству для избранных. Эти удовольствия были не общедоступными, а главное — дорогими. Билеты в Оперу стоили от 48 су до 24 ливров; за самые неудобные места в «Комеди Франсез» приходилось выкладывать один ливр. Тем не менее современники жаловались, что публика в театрах становится все более смешанной. По свидетельству Мерсье, парижские студенты — зрители шумные, но искушенные — постепенно уступали свои места продавцам модных магазинов, таможенникам и мелким чиновникам, Гримм считал это следствием повышения уровня жизни: добропорядочные буржуа и образованная публика могли теперь позволить себе кресла в ложах второго яруса, а освободившиеся места в партере заполнились поденщиками, подмастерьями цирюльников и учениками поваров (напомним, что до 1780-х годов партер не имел сидячих мест). Возрастающий интерес малоимущих парижан к драматическому театру, в том числе и к трагедиям, подтверждали аншлаги редких бесплатных спектаклей, будь то «Ифигения в Тавриде» Гимона де ла Туша, шедшая в 1757 г., или «Заира» Вольтера, которую давали в 1778 г.

Профессиональные актеры королевских театров и сами были выходцами из народа, хотя их искусство вряд ли можно считать «народным». Но на большой сцене появлялись и обычные простолюдины со стороны, которых приглашали на второстепенные роли. В 1745 г. директор Театра итальянской комедии нанял для участия в героико-комической «Осаде Гренады» трубочиста и поденщика. Их переодели воинами и выпустили на сцену в полном вооружении, наскоро объяснив «творческую задачу». Новички пришли в такое волнение и настолько «вошли в образ», что в ходе спектакля сцепились в драке с актерами-профессионалами. Стражникам пришлось растаскивать их и разоружать. Этот неудачный опыт не остановил начинание: в 1780-е годы уже ни одно оперное представление в Париже не обходилось без участия полусотни солдат французской гвардии, выходивших на сцену в туниках или кирасах.

Репертуар так называемых «бульварных театров» больше отвечал вкусам простого народа, нежели запросам «избранной публики», хотя билеты на представления стоили там не намного дешевле, чем в «Комеди Франсез». Как сообщают «Секретные записки», ремесленники и поденщики часто расставались с дневным заработком ради посещения «бульварных» спектаклей. «Комическая опера», рожденная в конце XVII столетия на подмостках крупнейших парижских ярмарок — Сен-Жерменской и Сен-Лоранской, — обрела популярность благодаря пародиям на серьезные спектакли. Она пользовалась таким успехом, что Опера и «Комеди Франсез» даже вступили с ней в борьбу, добиваясь запрета ее постановок. Противостояние закончилось лишь в 1762 г., когда «Комическую оперу» поглотил Театр итальянской комедии. В том же году Сен-Жерменская ярмарка пострадала от пожара и не смогла оправиться от его последствий. Зрителям пришлось искать увеселения в других местах. Какое-то время их интерес был прикован к спектаклям ярмарки Сен-Клер в предместье Сен-Виктор и ярмарки Сент-Овид, которую в 1771 г. перенесли с площади Людовика Великого на площадь Людовика XV, но в 1777 г. сгорела и она. К этому времени публика там уже заметно поредела — начался закат сезонных ярмарочных представлений, обусловленный успехом постоянных залов, открывшихся на бульваре Тампль. Именно туда ушли знаменитые постановщики ярмарочных спектаклей Жан-Батист Николе и Никола Медар Одино (первый — в 1760 г., второй — в 1769 г.), уведя за собой толпы поклонников. Оба были неистощимы на выдумки и умели удерживать внимание зрителя, чередуя выступления гимнастов и веревочных плясунов с кукольными спектаклями, балетами-пантомимами и комическими операми, которые чаще всего оказывались грубыми фарсами. В 1767 г. Николе представил публике дрессированную обезьяну Тюрко, которая забавно пародировала знаменитых актеров — публика была в восторге! В 1772 г. зал Николе на бульваре Тампль стал называться «Театром великих королевских танцоров». Одино начинал с обожаемых парижанами деревянных кукол: в 1752 г. на Сен-Лоранской ярмарке он показал свою «Военную школу» — представление, в котором было занято 400 марионеток! Перебравшись вслед за Николе на бульвар Тампль, Одино открыл там театр «Амбигю-комик» («Забавная двусмысленность»), сразу же прославившийся на весь Париж. Примеру Николе и Одино последовал Луи Леклюз, также начинавший свою карьеру на Сен-Лоранской ярмарке. В 1777 г. он основал на улице Бонди театр «Варьете Амюзант» («Развлекательное варьете»), просуществовавший до 1784 г.