Читать книгу 📗 Хранители чудес - Стайн Элиот

— Надеюсь, когда меня не станет, кто-нибудь скажет моим пчелам, что я тоже ушла из жизни. Это умирающее искусство, но оно еще не умерло совсем.

В мире, который все больше полагается на науку, а не на духовность, и на разум, а не на чувства, суеверия все еще имеют силу очаровывать нас и управлять нами. Миллиарды людей обращаются к молитве, не интересуясь доказательствами существования высших сил. Другие отказываются наступать на трещины, хотя нет никаких научных доказательств того, что хождение по трещинам в асфальте может навредить здоровью вашей матери. А в нескольких уголках Британии горстка пчеловодов продолжает рассказывать своим насекомым о личных самых глубоких печалях и самых больших радостях, хотя, как недвусмысленно сказал мне Мензел, «пчелы не слышат. Они не могут слышать. Они чрезвычайно чувствительны к вибрациям и изменению скорости звука, но они не могут слышать наш голос».

Суеверия выходят за рамки науки и логики. Они напоминают нам о том, что, несмотря на всю нашу мнимую способность всем управлять и все контролировать, мы, люди, остаемся уязвимыми и неуверенными в себе существами, готовыми довериться чему-то, кроме самих себя. Но хотя мы даем имена домашнему скоту, разговариваем со своими питомцами и даже поем песни растениям, я не знаю других отношений, в которых мы делимся самыми сокровенными подробностями своей жизни с другим видом, руководствуясь доверием и преданностью.

В некотором смысле, самая близкая аналогия общения с пчелами — это разговор с Богом. Мы — это то, во что мы верим; это отличает нас от всех других видов. И с самого начала своего существования мы, люди, распознали в пчелах нечто особенное, что заставляет нас верить, будто наши жизни взаимосвязаны. Сегодня, когда глобальный пчелиный кризис достиг угрожающих показателей, а мы наконец осознали, насколько важны эти существа для нашего собственного выживания, кажется, что мы вернулись к врожденному родству с пчелами. Проще говоря, мы не можем без них жить. Пчелы — важнейшие опылители 240 тысяч видов цветущих растений и более половины из трех тысяч видов сельскохозяйственных культур^{219}. Они отвечают за каждый третий кусочек пищи, которую мы едим, и опыляют 70 из 100 крупнейших сельскохозяйственных культур, которые кормят 90 % людей в мире^{220}. Пчелы, как ни одно другое существо, также делают мир, в котором мы живем, потрясающе разнообразным и красивым. Благодаря их опылению процветают тропические леса и луга, а также миллионы видов животных, которые в них обитают. По сути, современная наука доказала то, что давно поняли древние общества: эти крошечные золотистые создания наделены необыкновенной силой, которая может определить нашу судьбу как народа — или, в моем случае, как человека.

Я никогда не знал мать своей матери, но, как однажды написал другой квакерский поэт, мой отец, «столько весен она стояла на резиновом коврике в грязи, мульчируя и подрезая, сажая и прививая растения, эта невинная женщина, исполненная любви по милости цветов, дара пчел»^{221}. Однажды днем она открыла дверь своего сельского домика, как постоянно делала это весной и летом, вышла и опустилась на колени, чтобы вдохнуть жизнь в грязь. Когда она потянулась ножницами к кусту живучки, на ее палец села пчела и ужалила прямо в крупный сосуд, когда бабушка отрезала побег. Мой дедушка нашел ее без сознания среди ею же созданной цветистой россыпи, и немедленно сделал укол адреналина согласно назначению врача. Он прекрасно знал, как знала и сама бабушка, что противоядия как такового не существует, и когда они добрались до ближайшей больницы, было уже слишком поздно.

Моя мама была на пятом месяце беременности первым ребенком, когда один-единственный укус отнял у нее единственного человека, который мог научить ее быть матерью. Это сломило ее. Она перестала есть, похудела, а потом каким-то образом нашла в себе силы родить и вырастить сына, а потом еще одного, не переставая горевать. В детстве мы никогда не говорили об этом. Но я помню, как однажды, когда мне было шесть лет, она забрала меня из школы, и когда мы проходили мимо сада, я спросил ее: «Мама, что бы ты сделала, если бы встретила ту пчелу, которая ужалила твою маму?» На ее лице промелькнула душевная боль, но она быстро заставила себя улыбнуться и ответила: «Знаешь, пчела не виновата. Она просто сделала то, что обычно делают пчелы», — с этими словами мама взяла меня за руку, и мы вместе наклонились понюхать растущие вдоль дороги цветы. Это был единственный раз, когда она позволила мне увидеть тень, которую она, должно быть, всегда носила в себе. Она унаследовала от матери смертельную аллергию на пчел, но и любовь к цветам тоже. Она занималась садоводством каждую весну, наполняла наш дом букетами и целых двенадцать лет делала мне по утрам сэндвичи с медом.

Как раз когда я начал писать эту историю, мы с женой с радостным предвкушением ожидали появления нашего первенца. Во время планового скрининга в третьем триместре беременности врач заметил тревожные отклонения в сердцебиении нашего сына, причем ситуация очень быстро стала жизнеугрожающей. Не успел я осознать, что происходит, как уже сжимал руку жены, бившейся без сознания в конвульсиях на операционном столе. Я отвел взгляд, пока ее оперировали, и, когда наш сын сделал свой первый вдох и закричал, я молился, чтобы он, как и моя мама, не потерял свою мать именно в тот момент, когда она была ему больше всего нужна.

Шесть недель спустя, теплым весенним днем, мы с женой наконец-то смогли пригласить моих родителей в наш небольшой домик с садом, чтобы они познакомились с внуком. Мы сидели на улице в окружении клумб с цветами, которые когда-то давно научила меня сажать моя мама, стоял как раз сезон опыления, и среди лепестков слышалось нежное жужжание. Когда моя мама держала нашего сына на коленях, аккуратно контролируя, чтобы он не упирался в шприц с эпинефрином, который она всегда носит в кармане брюк, я сказал ей, что просто не могу вообразить, каким был для нее тот день много лет назад, а также все последующие дни. И тогда она впервые обо всем рассказала.

Говорят, что горе — это любовь, которую некуда деть. Одни люди выливают свои страдания в хобби, другие делятся ими с пчелами. В самый черный момент моя мама вложила эту любовь во все и во всех вокруг себя, проявив свои самые светлые стороны, находя красоту в простоте и сказав миру «да», не зацикливаясь на том, что он отнял у нее. Она вернулась к работе, продолжила смеяться и вернулась в свой сад, ни разу не отмахнувшись от пчелы. Как и ее мать, она до сих пор легко заговаривает с незнакомцами и считает, что сочувствие и любопытство можно натренировать. Она смирилась с неопределенностью жизни, но при этом позволяет ее чудесам преображать себя. Поэтому и меня она отправила в мир с такими типичными для нее оптимизмом и открытостью. Она дала мне смелость слушать и напомнила, что в каждом человеке есть свет и история, которую он может рассказать. Во многом эта книга — ее заслуга. Я никогда не узнаю, какой была бы моя мама, если бы не та пчела, и, следовательно, каким мог бы быть я сам. Но мне хочется думать, что, если бы моя мать однажды встретила пчелу, которая ужалила ее маму, она бы наклонилась к ней, тихо заговорила и попросила передать небольшую весточку.

8

Единственная демократическая профессия на Кубе

Просвещать — значит освобождать.

Хосе Марти

Рабочие рассказали мне, что графа Монте-Кристо бросили в темницу буквально за неделю до моего прибытия на Кубу. Ложно обвиненный в государственной измене и заключенный в тюрьму на французском острове без суда и следствия, молодой человек гнил в камере, лишенный всякого человеческого общения. День за днем, страницу за страницей граф умолял о свежем воздухе, горячо молился и в ярости бросался на стены каменного мешка, но единственные люди, которые могли слышать его крики, находились в совершенно другом мире, на гаванской сигарной фабрике «La Corona». Здесь, на третьем этаже громадного здания в советском стиле, за длинными рядами стоящих на возвышении столов, похожих на школьные парты XIX века, сидели 335 крутильщиков сигар. В воздухе стоял густой аромат ферментированного табака, а через несколько щелей в окнах в здание просачивался влажный гаванский воздух, гарантирующий, что ценные листья не пересохнут. Пока рабочие вручную фасовали, резали и сворачивали нежные темные листья, на фабрике царила жуткая тишина. Мужчины и женщины вслушивались в каждое слово звучавшего с трибуны рассказа.