Читать книгу 📗 Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович » Страница 57

Самое удивительное было не то, что он встретил профессора, а то, что профессор был одет совершенно не так, как одевались в Асунсьоне другие европейские эмигранты. Если все Алёшины знакомые из числа переплывших Атлантику предпочитали носить обычную одежду, популярную во Франции или Бельгии, — пиджачную пару или, учитывая здешний жаркий климат, просто отутюженные брюки и светлую рубашку, то Герусов был одет в широкие штаны местного пошива, просторную рубаху и широкополую шляпу, хорошо защищающую от тропического солнца. Алёша подумал, что в городской толпе он был бы совершенно незаметен, слившись с другими мужчинами, одетыми точно так же. Его взгляд скользнул вниз, на ноги профессора, но оказалось, что тот до полной имитации здешнего костюма не дошёл и на его ногах надеты лёгкие светлые туфли.

Вероятно, ощутив на себе взгляд, Герусов вздрогнул, обернулся, и Алёше показалось, что в его глазах на мгновение мелькнул испуг. Но он быстро справился с собой и приветливо улыбнулся Алёше:

— Вот так встреча! Ну, здравствуйте, здравствуйте, молодой человек.

— Здравствуйте, Илья Иннокентьевич, — сказал Алёша, останавливая Эль-Фуэго возле скамьи и сходя с коня. — Я думал, вы уже в Мексике.

— Нет, появились дела. Не исключено, что я всё же останусь в Парагвае.

— Вас и не узнать.

— Здешняя одежда много лучше приспособлена к тропическому климату, чем европейская. А с возрастом жару переносить всё труднее и труднее. Особенно если почти всю жизнь прожил в Костроме.

— Вы из Костромы?

— Да. Только теперь вот сподобился.

— Что же принудило вас уехать? Революцию вы застали уже в зрелом возрасте. Во время Гражданской войны вполне могли уйти вместе с Врангелем в Турцию или просто перебраться в Финляндию.

— Я, знаете ли, Алёша, однолюб. Люблю Россию и полюбить другую страну не смогу. Перед большевиками я чист и думал, что мои знания пригодятся новой власти. Если разобраться, то у большевиков были весомые основания ненавидеть прежний режим.

— И что же изменилось потом? Почему вы передумали?

— Увы, всё очень просто и очень страшно. Летом двадцать седьмого года террористы из РОВСа взорвали в Ленинграде бомбу. Один человек погиб, несколько десятков были ранены.

— Из Русского общевоинского союза? — взволнованно воскликнул Алёша.

— Да-да, Алёша, из того самого Русского общевоинского союза, в спортивном обществе которого ты занимался вольной борьбой, как поведал мне твой отец. Но это ещё не всё. В тот же день в Минске застрелили начальника тамошнего ОГПУ. Согласись, у большевиков было моральное право на ответные шаги [114]. Они кого-то расстреляли — не берусь судить, насколько обосновано было это действие. Объявили, что это монархисты. А я ведь тоже по убеждениям монархист и никогда этого не скрывал, хотя, конечно, и не высказывался открыто. Было бы глупо афишировать такое. Но, думаю, господа чекисты всё равно бы обо всём узнали. Вот тогда я и решил, что при первом удобном случае мне лучше покинуть страну, потому что дальше будет только хуже. Случай такой представился только спустя шесть лет. Вот так, молодой человек.

— Я об этом не слышал, — медленно произнёс Алёша. — Нам об этом не рассказывали.

— Неудивительно. Если бы не кризис и ваш отъезд в Парагвай, вполне вероятно, что и тебе рано или поздно предложили бы сделать что-то подобное. Ведь ты спортсмен, хорошо стреляешь и готов умереть за правое дело. Хотя ты сам говоришь, что Россию почти не помнишь, и тебе лично большевики ничего плохого не сделали. Да и родителям твоим тоже.

Алёша, смущённый рассказом Герусова, ехал домой, думая над его словами. Ведь действительно, обо всём, что происходило в России, он знает только со слов своих учителей из РОВСа, а о делах нынешних — из газет, издатели которых любовью к Советской России не пылают. "Ты спортсмен, хорошо стреляешь и готов умереть за правое дело" звучало теперь для него как издевательство искушённого в жизни человека над энергичным и глупым романтиком.

Но почему Илья Иннокентьевич вдруг взялся защищать большевиков? Он утверждает, что является монархистом, а большевики — принципиальные противники монархии. Пытается быть объективным? Но ведь он, опасаясь за свою жизнь, сам сбежал из страны, как только появилась такая возможность.

"Каждый видит мир сквозь призму своего несовершенства", — всплыло в памяти. Откуда это? Кажется, из открытых лекций в Бельгийском свободном университете? И Илья Иннокентьевич, каким бы образованным он ни был и каким бы объективным ни пытался быть, вполне может ошибаться. Тут Алёшина мысль совершила скачок в сторону от философских рассуждений, и он подумал: "Какие же дела могут быть у профессора Герусова в Парагвае, если он прибыл сюда совсем недавно? И что за человек беседовал с ним на речной набережной?"

До дома он добрался уже в сумерках. Брат и сестра спали, а родители сидели в столовой и пили чай. Ирина Васильевна принесла сыну тарелку гречневой каши с мясом, нарезала хлеба. Наблюдая, как проголодавшийся сын уплетает гречку, вздохнула по-бабьи:

— Сынок, когда же ты женишься?

— Поговорим после войны, мама, — ответил Алёша, на миг оторвавшись от еды, и посмотрел на отца: — Папа, помнишь, профессор Герусов говорил, что собирается уезжать в Мексику?

— Конечно. Он не сумел найти общий язык с ректором здешнего университета и надеялся, что в Мексике ему повезёт больше.

— Когда он уехал?

— Вскоре после визита к нам. Дней через пять, кажется. Почему ты спрашиваешь?

— Интересный человек. Думал, доведётся ещё побеседовать, — соврал Алёша. — Но не судьба, к сожалению.

Через месяц медицинская комиссия военного госпиталя Асунсьона признала Алёшу годным для дальнейшей военной службы.

Глава четырнадцатая

СТРАТЕГИЧЕСКИЕ КОЛОДЦЫ

Асунсьон — форт Ирендагуэ, ноябрь 1934-го — март 1935 года

Алёша принял взвод у сержанта в отличном состоянии. Проверив, насколько хорошо обучены солдаты, написал рапорт на представление его к званию первого сержанта и в тот же день отнёс, как положено, Мигелю, официально назначенному командиром роты взамен Роберто. Тот согласился и, в свою очередь, передал рапорт Гусятникову, снабдив положительной резолюцией. Вскоре радостный первый сержант пригласил своего командира и других ветеранов взвода на дружескую вечеринку по случаю повышения в звании. Алёша приглашение принял, но через полчаса покинул блиндаж, где разворачивалась пьянка. Запрещать её он не хотел, признавая право первого сержанта на это действо, но одновременно ради сохранения во взводе субординации не собирался участвовать в торжестве в полном объёме. Ветераны без лишних пояснений поняли и приняли соображения своего командира.

Парагвайские войска на передовой медленно теснили боливийцев на запад, изгоняя с территории Чако в сторону Анд. Учитывая предстоящее изменение ландшафта, в котором ведутся боевые действия, в Министерстве обороны приняли решение готовить армию к боям в горах. Из Италии прибыли военные специалисты [115], сведущие в этой области тактического искусства. Местом тренировок стала холмистая гряда километрах в пятнадцати севернее Асунсьона. Офицеры батальона не представляли сложности боевых действий в высокогорье, и помочь не мог даже опыт Гусятникова: в мировую войну тот воевал исключительно на равнинной местности.

Для пехоты горная подготовка сводилась в основном к получению альпинистских навыков и к усвоению информации о том, что в разреженном воздухе высокогорья пуля летит дальше, чем на равнине, где атмосфера более плотная. Получить практику в такой стрельбе в условиях преимущественно равнинного Парагвая было невозможно. Артиллеристы в спешном порядке зубрили таблицы стрельбы для горной местности.

— Думаю, Анды станут тем рубежом, преодолеть который мы не сможем, — говорил Гусятников. — У боливийцев полно солдат, для которых горы — родной дом. Следовательно, они более приспособлены для войны в этом ландшафте. Кроме этого, наши коммуникации будут чудовищно растянуты, а у них — настолько же сокращены. Но до гор мы дойти обязаны.