Читать книгу 📗 Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович » Страница 58

Успешные действия парагвайских войск заставили Энрике Пеньяранду отдать приказ без боя оставить форт Бал-ливиан. Когда торжествующие парагвайцы семнадцатого ноября вошли в форт, то обнаружили, что боливийцы отступили в полном порядке, не оставив после себя ни грамма боеприпасов и вооружения. Но потеря такого важного форта подействовала угнетающе на боливийских солдат. Хорошо укреплённый, защищаемый многочисленным и прекрасно вооружённым гарнизоном, Балливиан являлся символом боливийского военного присутствия в Чако. Военная цензура Боливии запретила газетам сообщать населению о масштабах постигшей армию неудачи.

В конце ноября боливийские офицеры сместили президента Даниэля Саламанку [116] с поста главы государства и отправили его в родной город Кочабамбу, где спустя короткое время тот умер от рака. Новый президент Хосе Луис Сор-сано был компромиссной фигурой и обуздать своевольство офицеров не мог и не хотел, понимая всю шаткость своего положения. Раздоры в среде боливийских военных продолжились.

К началу декабря обучение парагвайских войск было закончено, все подразделения укомплектованы, получены продукты питания и боеприпасы. На второй день жаркого парагвайского лета полк, в который входил батальон Гусятникова, отправился на запад — на войну. К этому времени парагвайская армия была в достаточной мере снабжена трофейными грузовиками, поэтому переброска войск осуществлялась быстро. До стратегических колодцев Ирендагуэ оставалось семьдесят километров, и пройти их следовало пешком, чтобы боливийская разведка не обнаружила перемещение войск раньше времени.

Пятого декабря началась операция по захвату Ирендагуэ. Батальон Гусятникова двигался в составе главной группы парагвайских войск. Первые тридцать километров путь проходил по обычной местности, характерной для Чако: чуть всхолмлённая равнина, поросшая редким кустарником, прочно вцепившимся в твёрдую землю. Жара в тени доходила до сорока пяти градусов, и солдаты быстро опустошили фляги, вскоре израсходовав и находящийся в обозе на вьючных мулах водяной резерв. Алёша, облизывая языком потрескавшиеся губы, наблюдал, как время от времени кто-нибудь из солдат срывал неизвестные ему растения и, оторвав листья, жевал стебель, чтобы его горьким соком возместить недостаток влаги. Один из солдат-ветеранов, заметив жажду командира, принёс ему два стебля, сказав:

— Это до вечера, господин лейтенант. Надо беречь.

Гусятников догнал Алёшу и шагал рядом, сплёвывая время от времени густую тягучую слюну.

— Не плюйте, господин майор, — сказал тот же солдат, что дал Алёше утоляющие жажду стебли, — воду надо беречь.

— Верно, — согласился Гусятников и, приняв протянутый стебель, стал его жевать.

После того как солдаты начали от обезвоживания терять сознание, командир полка запросил по рации помощь, и вскоре изнемогающую от жажды войсковую колонну догнал грузовик с водой: пришлось пойти на риск, иначе до Ирендагуэ солдаты просто не дошли бы. Проблема жажды на время была снята. Но вскоре местность с твёрдой землёй закончилась, и начались пески. Здесь на грузовики с водой надежды не было. Солдаты шли, проваливаясь в сыпучий грунт, и скорость передвижения резко замедлилась.

— Одно радует — противник о нас не подозревает, — сказал Гусятников.

— Почему вы так считаете? — спросил Алёша. — Может, они просто не имеют возможности добраться до нас и готовят засаду.

— Нет. Местность здесь открытая, наше походное охранение разведывательные патрули боливийцев обязательно бы обнаружило, если б они были. Да и авиаразведки нет. Думаю, мы готовим им неприятный сюрприз.

Утром седьмого декабря батальон Гусятникова был назначен в авангард. Впереди батальона шла рота Мигеля. Один из Алёшиных солдат — Феликс Морено, крепкий крестьянин из-под Энкарнасьона, тащил на спине радиостанцию. Это был тот самый неуклюжий увалень, которого Алёша видел во время второго визита в батальон после ранения. Парень имел склонность к технике, да и силищи был немалой, поэтому ему поручили, помимо винтовки и солдатского ранца, нести радиостанцию. Этим обстоятельством Феликс очень гордился, да и радиодело он освоил в короткий срок, выучил азбуку Морзе и на ключе работал превосходно.

Характер местности не менялся, но от жажды солдаты стали страдать меньше, расходуя воду рациональнее, чем в первый день похода. Алёша подумал, что терморегулирующая система организма, если такая в нём существует, наверное, приспособилась к новым условиям существования.

После обеда передовой дозор доложил, что впереди на грунтовой дороге застряли два боливийских грузовика. Водители копаются в двигателе первой машины, а вокруг слоняются несколько солдат. Алёша не хотел затевать стрельбу, надеясь решить дело миром. Боливийцы наверняка понимают, что бежать в пустынной местности, совершенно лишённой даже кустарника, им просто некуда. Поэтому надо всего лишь убедить их в численном превосходстве противника и в неизбежности гибели в случае сопротивления.

Когда из-за песчаного холма появились сразу несколько десятков парагвайских солдат с изготовленными для стрельбы маузерами, боливийцы даже не попытались открыть огонь. Дружно побросав винтовки, они подняли руки. Водители, не замечая происходящего, по-прежнему копались в двигателе грузового "Форда".

В грузовиках оказалось большое количество воды, которую везли от колодцев Ирендагуэ к главным силам боливийской армии. Алёша удовлетворённо хэкнул, набрал во флягу воды, выпил и снова набрал. Солдаты торопились последовать примеру своего командира.

Подошёл батальон. Гусятников, увидев такой удачный трофей, велел всем набрать полные фляги, а сам приступил к допросу пленных. К его разочарованию, все они оказались индейцами кечуа и по-испански почти не говорили. Обитатели Анд, они, вырванные из привычной среды обитания, крайне неуютно чувствовали себя в жарком климате Чако, а эта непонятная война была им абсолютно чуждой, чем и объяснялось их нежелание сопротивляться парагвайцам.

Кое-как, с грехом пополам удалось выяснить, что до форта Ирендагуэ, под чьей охраной находились стратегические колодцы, не больше пятнадцати километров. Попытка узнать, сколько в форте солдат и пулемётов, есть ли артиллерия, оказалась безуспешной. Пленные недоумённо хлопали глазами, но ничего путного сказать не могли.

— Ума не приложу, что с вами делать? — озабоченно произнёс Гусятников. — Тратить силы на конвоирование в тыл — не с руки, нам каждая винтовка нужна.

Он задумался, почесал переносицу:

— Эх, да что там! Набирайте воды во фляги и идите отсюда.

Боливийцы непонимающе смотрели на майора.

— Идите, идите. Только не попадайтесь больше, тогда не помилуем.

— Господин майор, — сказал Алёша, — они же ничего не понимают.

— Тут ничего не поделать. Не расстреливать же их. Пусть идут, всё равно воевать не хотят. Уходите, уходите!

Боливийцы, наконец догадавшись, что им велят, пошли по дороге в ту сторону, куда направлялись захваченные грузовики. Один из солдат, очевидно, самый добросовестный и хорошо вымуштрованный, попытался взять из кучи брошенного оружия свою винтовку, но, получив добрый пинок под зад, отскочил в сторону и стал догонять остальных. Время от времени он оборачивался, опасаясь выстрела в спину, но, видя усмехающиеся лица парагвайцев, успокоился. Отпущенные пленники, постепенно уменьшаясь, ещё долго были видны на плоской песчаной равнине.

Дальше двигаться следовало с большой осторожностью, чтобы не обнаружить себя раньше времени. Вечером того же дня в штабе второй боливийской кавалерийской дивизии стало известно, что в районе Ирендагуэ появились парагвайцы. Разведка наконец-то сработала хорошо! Но недостаточно хорошо, чтобы определить численность наступающего противника. В штабе ошибочно решили, что парагвайцев не больше батальона. Сомнения развеялись уже к полуночи, когда от разведки поступили более точные сведения: парагвайцы наступают силами не меньше пяти полков!