Читать книгу 📗 Конвой - Юнссон Торстен » Страница 12

Наша потерянная юность, думает Боровский; только в другом смысле. Ему не хватает тех немногих лет проживания действительности, после которых тело перекашивается и, зудя, вытягивается к зрелости; до того, как отложения солей начали окружать готовую структуру и мешать ей меняться. Тогда ты еще знал, где ты — на дороге удивления. Помнишь зимний вечер в Кракове, в метель, когда ты бродил по улицам, глядя на несимметричный узор горящих и темных окон на фасадах, твое внезапное, пронизывающее насквозь изумление от того, что там жили люди, что они существовали, что одним из них был ты, пусть и одиноким. Вспомни, это не было чувство единения: оно приходит медленно и не прерывается внезапно. Это было изумление от того, что было так, как было; от того, что это было. Оно заполнило его целиком и полностью, как заполняет жидкость один из сообщающихся сосудов, бывший совершенно пустым от одиночества. То, что наполнило его, было не единением, а действительностью, уверенностью в обстоятельстве, после того, как тебя пронзило осознание того, что ты не можешь осознать причину этого обстоятельства. Боровский вспомнил прочитанную однажды историю о человеке, севшем на поезд в Берлине, чтобы поехать в Париж, — он приезжает в Париж и осознает удивительность этого обстоятельства: того, что он не приехал в Мадрид или в Грюневальд. Когда он был молод, до того, как с ним произошло все это, он эту историю понимал. Теперь он снова понимал ее, но с безразличием, которое хотел с себя стряхнуть. Он думал о том, что случилось с его отцом, семье известно точное время: 8 февраля 1902 года, днем, в его кабинете, заполненном полками, заставленными книгами в два ряда: такая ренессансная толщина давала ему чувство полной безопасности; и в тот день он, ранее не знавший страха, внезапно увидел великую тьму, столь же всепоглощающую, сколь всепроникающ бывает свет обыкновенных озарений. Он прожил еще много лет и умер совершенно естественной смертью, от кровоизлияния в мозг, но после того случая ничего уже не оставалось для него таким, как прежде, и он так и не смог преодолеть свое недоверие к бытию, свое убеждение, что все внезапно может оказаться изъедено термитами, может рухнуть и развеяться прахом. Он интересовался естественными науками, и когда несколькими годами позже дискуссия о теории относительности стала известна за предела-ми круга немецких и русских физиков, он следил за ней с таким интересом, что она заполнила все его время после выхода на пенсию с должности профессора лингвистики. Мысль о том, что подлинная природа вселенной недоступна человеческому воображению, показалась ему полностью соответствующей охватившей его уверенности, и он погрузился в осознание четырехмерного континуума, сидя с закрытыми глазами за письменным столом и поддерживая лоб рукой; ему казалось, что он ощущает, как его комната, и его книги, и сам он сведены к составным частям, не имея никаких свойств и никаких осознаваемых связей между собой. Я так и не смог уйти от того, что он пережил, думал Боровский: надо уйти от этого, сознавая это, и построить на этом новую надежность. Недолго, несколько лет в юности, я был убежден в том, что этому чувству надежности никогда не удастся меня провести. Часто — может быть, не каждый день, но часто — меня охватывало убеждение, что почти ничто не является тем, чем кажется, хотя и всегда кажется одинаковым, и именно это было великим чудом, на котором человек мог выстроить надежность ни на чем: ich hab’ mein Sach auf Nichts gestellt [31]. Я понял, что случилось с моим отцом, и мне казалось, что я это преодолел. Я знал, что ничего не знал об основе своего существования. Я построил все ни на чем, и пока знал, что сделал так, держалось оно лучше многих других построек, виденных мною. Потом я забыл, что мне это нужно: это и значит стать старше. Потом произошло все то, что произошло со мной, и я видел, как люди действуют так, как будто тьма уже бесповоротно поглотила всех нас, и однажды я увидел слишком много этого — и всё, из усталости возникло оно, и со мной случилось то же самое, что однажды случилось с моим отцом, а теперь мне нужно обратно, в мою юность. Я знаю это, я понимаю это; поэтому мне нужно туда отправиться. Для меня путешествие на «Бараме» — это путешествие обратно. Я не стремлюсь к тому, что это придет и внезапно наполнит меня, как тогда: сосуд атрофировался. Я стремлюсь только к тому, чтобы представить это снова и воображать, что это внутри меня. Пока я лежу здесь и хочу, чтобы это вернулось, само это желание меня немного успокаивает, и влага медленно поднимается по моим пересохшим волокнам (я могу так сказать, потому что меня никто не слышит). Увидеть, как обычный человек утрачивает всякое желание действовать так, как велит ему совесть, в то время, как она говорит, — такая же разрушительная атака на действительность, как та, которую пережил мой отец; если забываешь свою юность, это уничтожает тебя. Однажды ты узнал, что мораль так же построена на пустоте, как твое ощущение действительности, и что встретить в повседневной жизни формы нравственного поведения, встретить некую степень учтивости является в той же степени чудом, как и то, что действительность каждый день одна и та же и ей можно верить. Ты знал это тогда, и поэтому должен был оказаться лучше подготовлен к встрече с Ничем, с которым встретился я. Поэтому тебе нужно вернуть свою юность: чтобы начать строить ни на чем.

Так Боровский лежал и думал у себя в каюте. Это не давало ему уснуть, а засыпать ему не хотелось. Ему не нравилось приближаться к тому, что и так было слишком осязаемо и реально для него, но ощущение было такое, как будто он занят делом, как будто сидит, всю ночь готовясь к экзамену, и важно перебрать достаточно фактов, чтобы они потихоньку начали складываться в узор, который он пока не мог по-настоящему разобрать; и узор, проступающий, лишь когда достаточное количество фактов выучено и забыто, необходим для получения диплома, в то время как знание отдельных фактов неважно. Требовалось понимание. Тогда можно выйти обратно в жизнь.

Библиотеку, размещавшуюся в каюте прямо напротив каюты Боровского, по другую сторону лестницы, ведущей во владения пассажиров в форме, приобрели примерно тридцать лет назад, когда «Бараму» перестраивали из судна, предназначенного для перевозки пассажиров и грузов, в банановоз; было это прямо перед Первой мировой войной, в тот момент, когда импорту бананов, всерьез развернувшемуся около 1880 года, за несколько десятилетий удалось распространиться из Англии на континент. На борту «Барамы» библиотека совершила примерно 350 рейсов с Ямайки в Англию и вдобавок успела 38 раз сходить по маршруту Англия — Канада туда и обратно за время этой мировой войны и примерно пятьдесят — за время предыдущей, когда «Барама» также доставляла родине провизию. Библиотека хранилась в шкафу, и за все эти годы использовалась так нечасто, что единообразные черно-зеленые кожаные переплеты с золотыми прямоугольниками на корешках выглядели большей частью точно так же, как в тот момент, когда покинули книжный магазин в Лондоне. Некоторые слегка обтрепались, особенно тома Диккенса и Конан Дойла, в остальном же разница заключалась только в том, что обрезы пожелтели, а клей в корешках ссохся, так что книги неохотно открывались после столь долгого небрежения. Тома были пронумерованы от I до C и расставлены по алфавиту в соответствии с именами писателей, так что, встав между дверью и стеной перед высоким узким шкафом с 12 полками, каждая из которых вмещала восемь или девять томов, и проследив взглядом за словами в верхнем позолоченном прямоугольнике на корешках, можно было составить себе представление о читательских предпочтениях на рубеже столетий: