Читать книгу 📗 Конвой - Юнссон Торстен » Страница 13

В шкафу не хватало четырех томов. Доктор Хэлвич урывками читал Карлайла, и за три с половиной года, которые отслужил на «Бараме», добрался до третьего тома «Революции». Мистер Эзра читал Гиббона, издание с переведенными с латыни заметками. Одна из лондонских девиц читала Золя. Мисс МакЛоклин перечитывала Филдинга и дошла до главы, где несколько кавалеров волей случая оказываются в комнате миссис Уотерс [32]. Молодой поэт из Франции побывал в библиотеке и пару раз осмотрел содержимое, но не стал ничего брать. Он немного постоял, читая надписи на корешках, и вышел, подумав: Остин Остин Остин Барель Барель Барель Барель Барель Барель Барель Беллами Босуэлл. Pourquoi non? [33] Я только начал.

Девицу звать Мэри, другую звать Энн, и бедра у Мэри — не втиснуться в двери, а Энн вот вообще без проблем. В остальном же обе две замечательны вполне. Мэри в пабе «Рим» бухала, ну, и Энн не отставала. Пам-па-ра-па-па… Пусть вечером в пабах угар, полис сторожит тротуар, пусть с парнем ты сходишь в кино, на выходе ясно одно: война это просто дерьмо… Па-ра-пам. Выходит, раз ты англичанка, тяни под бомбежками лямку, свой долг отдавая стране (пока не отплатишь вполне), пока не найдется предлог, который бы с этим помог — и классом чуть-чуть подороже, чтоб с совестью справиться тоже. Для девушки — раз плюнуть, боже… Па-ра-пам. Вот в дом атташе сэра Прая (что прибыл на днях в Вашингтон из Шанхая) потребны две девушки — как видим в «Таймс» — для стирки, уборки и выпечки пая. Всю зиму и так вплоть до мая. Па-ра-пам. Тотчас же ответ сочиняют они, и видят в мечтах Вашингтона огни, где Хопкинсы мистеры, лорды, министры, майоры все сплошь будут янки, и в форме американки! Пам-па-рам. И, в общем, девицам везло: отплыли бомбежкам назло. И цель остается одна, ясна, как над мачтой луна, — коль сгинем мы все-таки в море, потискаться стоит нам вдоволь, прам-па-пам, и одну зовут Мэри, а цыпочку — Энн, и бедра у Мэри — не втиснуться в двери, а Энн вот вообще без проблем — что видно на палубе всем! И месяц почти мы в пути, и Мэри решает зайти, так сказать, с козырей, а Энни — так даже быстрей… Хей-хей-хей! Most friendship is feigning, most loving mere folly [34]. Then heigh-ho! the holly! This life is most jolly!

АРМАН: Но прежде всего необходимо помнить о национальной чести. Только если все сыны своей страны, имеющие такую возможность, в едином порыве присоединятся к освободительной борьбе, честь нации может быть восстановлена, и Франция вернет себе место среди других держав и их уважение.

КЛОД: С каких это пор честь нашей страны зависит от внешнего впечатления? Честь Франции — дело французов.

АРМАН: Все сыны Франции должны принять участие в борьбе за освобождение. Каждый молодой француз сам должен стать символом отвоеванной жизни.

КЛОД: Символов у Франции хватает. «Маршал» должен стать нашим последним символом. Франции нужна реальность.

АРМАН: Ты забываешь о генерале.

КЛОД: Я забываю о генерале. Теперь, в нынешних обстоятельствах, генерал должен стать нашим символом.

АРМАН: Генерал должен стать нашим символом. Генерал должен представлять силу и восстановление Франции.

ОБА: Генерал — наш символ.

АРМАН: Только если все французы станут бороться за родину и победу в Духе и истине [35], Франция воскреснет.

КЛОД: Франция может воскреснуть лишь через перерождение разложившегося класса, который предпочел рабство революции и приветствовал чужих как победителей и поработителей народа и повстанцев.

АРМАН: Лишь через перерождение тех, кто презрел и разрушил военные традиции Франции, без которых Франция обречена на погибель, и сможет воскреснуть страна.

КЛОД: Лишь через перерождение тех, кто забыл духовное наследие Франции.

ОБА: Лишь через перерождение тех, кто забыл истинную Францию.

КЛОД: Восстановление Франции не начнется через подвиги на поле брани, но каждый сражающийся француз приближает победу, без которой обновление невозможно.

АРМАН: Ты прав, обновление кроется в победе. Французский народ может своей борьбой восстановить честь французского оружия, переплавив тем самым его позор в доблесть.

КЛОД: Французское общество должно найти на своем теле нечистоту перед тем, как исцелиться.

АРМАН: Но лишь в новой борьбе, в которой примут участие все сыны родины, французское оружие сможет вновь обрести свою чистоту и блеск.

КЛОД: Лишь через внутреннее очищение и обновление французский народ может объединится под одним символом.

АРМАН: Лишь через обновление в борьбе французские силы могут вновь собраться под общим символом.

КЛОД: Но лишь когда мы выиграем бой, может начаться всепроникающее обновление.

АРМАН: Лишь когда мы выиграем бой и сами отвоюем нашу страну, сила Франции вновь будет единой, очевидной всему миру.

КЛОД: Лишь тогда, когда Франция очистится, сила нации вновь может быть ею осознана.

АРМАН: Единение вокруг победителей!

КЛОД: Обновление и единение, единая Франция!

АРМАН: Единая Франция с генералом во главе!

ОБА: Да здравствует республика!

Что можно узнать о Кэтрин МакЛоклин, обследовав ее спящей? Щека ее лежит на подушке, а черная дуга брови широка и изогнута. Левая рука наполовину сомкнута и повернута к лицу, и во сне ракушка ее ладони совершенна более, чем все, что она могла бы изобразить сознательно. Рот полуоткрыт, без улыбки, совершенно без умысла, спокойный, как у младенца, которого покормили и перепеленали.

Тело ее покоится под мягким одеялом, словно амфора в песке, и волосы растекаются с затылка по подушке, как разлитое вино. Простыня сложена на одеяле: очевидно, Кэтрин спала очень тихо, потому что ни одним движением не нарушила ее ниспадающую белую ширину.

Ее дыхание медленно и спокойно, и если прислушаться одновременно к нему и к ровному, еще более медленному плеску волн у бортов судна, они сплетутся вместе в гармоничный узор мягких синусоид, поднимающихся и опускающихся на дне света и тьмы. Кэтрин спит аккуратно, и ее вещи распределены по каюте с пониманием имеющегося в распоряжении пространства. Спасательный жилет висит на спинке кровати, и там же висит маленький льняной ридикюль на молнии из нержавеющей стали, с петлей, которую можно надеть на запястье: в нем паспорт и деньги, удостоверение ассоциации журналистов, рекомендации из газеты, список людей, с которыми ей нужно попробовать завязать контакты, напечатанный на машинке и вложенный в маленькую записную книжку, фотография того, по кому она не скучала бы совсем, если бы он не погиб как один из немногих, значивших так много для столь многих [36], и маленькая пачка печенья и кусок шоколадного пирога. В гардеробном углу, за занавеской, висит ее одежда, на легких складных алюминиевых вешалках, которые она купила в тот раз, когда собиралась на Балтику, но вмешалась война и ничего не вышло. У нее с собой не так много одежды, потому что теперь, в войну, у нее не так много одежды, можно купить в Америке, но та, что есть, сочетается по цвету и ее можно комбинировать, так что ее кажется больше, чем на самом деле. У нее с собой четыре пары обуви, стоящих за занавеской попарно натянутыми на легкую металлическую рамку. На комоде под зеркалом — ее туалетные принадлежности, блестящие баночки и бутылочки разного цвета и формы, все они стоят вдоль стены этикетками наружу. Там лежат и несколько книг, «Том Джонс», которого она взяла в библиотеке, только что вышедшее «Министерство страха» Грэма Грина, книга Брогана о США, «Америка в мировой торговле» Невинса из той же оксфордской серии тонких голубых книжек, напичканных фактами, «Отпуск палача» Дороти Сэйерс — единственная ее книга, которую Кэтрин еще не прочитала; и «На маяк» Вирджинии Вулф — единственная книга, которую она регулярно перечитывает. В трех маленьких ящиках комода лежат носовые платки, белье и пара шерстяных свитеров. Толстые шерстяные штаны, нужные ей на корабле, лежат отдельно, тонкие — отдельно. Синий халат наброшен на стул, так что ткань спадает двумя направленными вниз веерами: один с подлокотника и один с угла сиденья, на пол. Под ним стоят тапочки, и в этой группе предметов очевидна хорошо рассчитанная небрежность, которой хватило бы, чтобы заполнить на мгновение треть кадра или же чтобы заинтересовать средней руки художника. В каюте Кэтрин чувствуется слабый аромат мыла, крема, пудры и одеколона, но очень тонкий, так что если немного побыть в каюте и привыкнуть к нему, он исчезает и перебивается запахом «Барамы» — запахом старого грузового судна, смесью дыма от каменного угля, смазочного масла, горячих машин, очисток, бочек с патокой, копченого сала, гнилых бананов, джутовых мешков, затхлой воды, масляной краски, пыли протертых ковров, подгоревшего молока, сырых сапог, рвоты, мочи, дезинфекционных средств, сигар, соленого ветра и ржавчины — запахом, который за десятки лет смешан вибрацией машин до полной однородности и с тех пор годами остается неизменным, и благодаря своей способности впитывать незначительные собственные запахи пассажиров, абсорбируя из них что получится, но в то же время не меняясь ни на йоту, является воспоминанием о коротком пребывании путешественников на борту, которое для шеститысячетонного судна не многим более значимо, чем пребывание насекомого, попавшего на борт с грузом продуктов. Над поверхностью этой могучей смеси веет принадлежащий Кэтрин еле уловимый запах ухоженной женщины, и разница между этими двумя составляющими столь же велика, как между многотонными ударами машин, постоянно вибрирующими сквозь судно в различных вариациях одного и того же такта, и ее легким дыханием. Так Кэтрин проводит свои первые ночи на борту: погрузившись в нарядный, прохладный и рациональный покой, окруженная немногочисленными, тщательно выстиранными вещами, и медленное движение судна наполняет ее сны осознанием мимолетности и мягко несет ее через причудливые комнаты затопленного замка сна. Страх перед тем, что может произойти во время путешествия, время от времени мелькает в них, быстро прыская прочь, как стайка рыбок.