Читать книгу 📗 Конвой - Юнссон Торстен » Страница 17

~

Солнечный свет ударил в глаза, когда они поднялись утром из столовой и вышли через салон на палубу. Тени мачт, тросов и закрывавших вентиляцию кожухов наискосок чернели через отмытые доски палубы.

Поляк стоял и смотрел на эти косо распиленные куски головоломки, потом достал часы и взглянул на солнце: они шли примерно к вест-норд-весту, и «Барама» скоро должна была оказаться прямо к югу от Гренландии. На солнце он взглянул в сторону кормы, обменялся улыбками с обоими французами, встретив тех в углу, прошел мимо пары шезлонгов, где сидели, беседуя, супруга швейцарского дипломата и господин в серо-коричневом, и перешел в тень от кают и салона, прохладную от морского ветра. «Барама» свободно двигалась по рифленому, покрытому белыми складками морю; острый нос возвышался над линией горизонта и, мягко наклоняясь, нырял вниз.

Внизу на большом люке грузовой палубы ровным строем стояли британские моряки, готовые к утренней гимнастике. Перед ними, у люка, находился О’Коннор, тот самый, который вечером сидел тут и говорил так тихо. Теперь он был одет в синие брюки и белую гимнастическую майку и выглядел мускулистым гибким человеком лет сорока. Он добродушно перекидывался шутками с командой, в основном со слегка сутулыми, откомандированными войной от письменного стола, особенно с долговязым младшим лейтенантом, который на гражданке был архитектором и терпеть не мог военный флот; более осторожно с обоими гражданскими пассажирами, добровольно явившимися на получасовую гимнастику: Гогенлебеном и молодым англичанином во фланелевых брюках. Швейцарский секретарь почтительно стоял навытяжку, еще не начав выполнять упражнения, и О’Коннор осклабился:

— Relax, Mr. Minister [41]. Помните, что только воюющим нужно стоять по стойке смирно во время этого представления.

Команда засмеялась сдавленно и довольно почтительно, но британец резко щелкнул каблуками.

— Эй вы, наверху, — крикнул О’Коннор, заметив поляка. — Не спуститесь к нам немного подвигаться? Это хорошо при сплине.

— Я с утра встал с той ноги, так что нет необходимости, — крикнул Боровский вниз на палубу и услышал, как его ломаный английский лишил ответ какой бы то ни было убедительности.

— О’кей, — сказал О’Коннор. — Тогда мы начинаем.

Поляк постоял немного и посмотрел, как головы внизу пружинили вверх и вниз, как на трамплине, в такт, но с парой выбивающихся дисков-эксцентриков. Он совсем не похож на себя вечером, когда сидел и разговаривал, думал поляк и слушал четкие команды О’Коннора и непрестанный грохот по крыше грузового люка при каждом движении членов команды. Может статься, я неверно понял ситуацию, и это не я пытался поддержать его, выслушав, а он пытался излечить мою меланхолию, рассказывая. На расстоянии добродушие звучит убедительно, но быть может, и в нем что-то треснуло.

Он поднялся на верхнюю палубу, там с подветренной стороны сидел Еврин с супругой и дочерью.

— Many sheeps [42], — крикнул Еврин и простер руку в сторону моря. — Союзные силы. По всей Атлантике. Советские подлодки там, — он показал в сторону кормы.

— Советские подлодки скорее там, — сказал Боровский и показал на северо-восток.

— Хау зэт? [43] — спросил Еврин, он выглядел укоризненно.

— Суда СССР выполняют непростые задачи среди айсбергов на севере, — уверенно сказал Боровский. — Там вот, — показал он. — Большой труд и самопожертвование ради дела союзников.

— Is right, — сказал Еврин и с острыми серыми щепками во взгляде посмотрел ему в глаза. — Гуд поляк понимать, что СССР работать для всего мира.

— Да; но некоторое время нам было не так-то просто это осознать.

Еврин улыбнулся.

— Вы не понимать, что начинаться. Совьет форейн politika — ноу! Ю вил си! [44]

— Вероятно, — ответил Боровский. — Посмотрим.

— Освобождение Польши недолго. Советские силы идут вперед. Как каток. Фашисты плоские. — Еврин посмотрел на него и засмеялся. — Фашисты тоненькие, плоские. — Он вдруг посерьезнел. — Но Советский Союз большие жертвы. Большие жертвы СССР ради общего дела. Большая награда, большая свобода потом. Поствор [45].

— Разумеется, — сказал поляк.

Они постояли молча и немного посмотрели на конвой:

— Вы человек без много слов, — Еврин мягко похлопал Боровского узловатой рукой по спине и ободряюще улыбнулся: — Ю нот энтузиазм, ноу?

— Не знаю, — ответил Боровский. — Смотря что. Я немного устал в последнее время. По отношению к доброму виски я, однако, ощущаю большой энтузиазм.

— О, виски, — сказал Еврин и засмеялся. — Ю биг джоукер. Ай си зэт. А девушки?

— Это тоже, — ответил поляк. — С удовольствием.

— Но не сошиал revoljutsija? Not leeteracy? Not improve people’s condition? [46]

— Я это всячески приветствую, но в последнее время у нас в Польше не хватало на это времени.

— Использовали время раньше? — пытливо спросил Еврин.

— Неважно, надо признать.

— Ай соут со [47], — кивнул Еврин. — В Советском Союзе невообразимый прогресс.

— Разумеется, — сказал Боровский. — Я в этом не сомневаюсь.

— Почему тогда не энтузиазм? Почему не революция? Все поменять. Пилсудский нет. Бек нет. Миколайчик нет. Андерс нет. Пуф, лайк зэт!

— Пилсудского [48] нет, — ответил поляк. — Если бы он добился своего, то превентивная война с Германией началась бы на ранней стадии.

— Фашист Пилсудский, — сказал Еврин. — Бек нет, все нет. Новая Польша. Друзья Советский Союз.

— Мы сделаем, что сможем.

— Но вы путешествовать Америка?

— В Польше я больше ни на что особенно не гожусь. Слишком долго этим занимался, а когда начинаешь и сам это чувствовать, недалек тот час, когда оступишься. Это не пошло бы на пользу ни мне, ни всему движению.

— Вондерфул ворк, — сказал Еврин и крепко хлопнул его по спине. — Ю вондерфул ман [49].

— Относительно, — сказал поляк. — В таком случае я был бы все еще в Польше.

— Вэри вондерфул ман, — сказал Еврин. — Congratulations [50].

— Благодарю, — сказал Боровский, — выпьем как-нибудь вместе перед ужином.

Еврин горячо закивал.

— On me [51], — ответил он. — За союзников победить.

Он резко повернулся к поляку спиной, ушел, сел рядом с женой и начал бесконечным потоком рассказывать ей что-то. Она слушала и время от времени чуть улыбалась, один раз она подняла глаза, встретилась взглядом с Боровским и улыбнулась ему. Девочка сидела и читала.

Боровский встал и смотрел на широкую гладь моря, и рассеянно слушал команды снизу и топот двигающихся гимнастов. Погода стояла ясная, но охватить взглядом весь конвой все же невозможно. Было видно, что он шел колоннами по шесть судов. Сейчас «Барама» была четвертой в своей колонне, ближайшим судном впереди шел «Либерти» [52], а перед ним танкер. Следом за «Барамой» — старое, вконец угробленное фрахтовое судно, одно из тех, из-за которых конвой был вынужден идти девять узлов в час. Колонна «Барамы» была четвертой справа, и в ярком свете поляк мог ясно различить все суда, шедшие с этой стороны от их колонны. Он перешел палубу и попытался подсчитать суда с другой стороны, но те, которые были дальше всего, оказались настолько плохо различимы, уходя за горизонт, что нельзя было сделать никаких выводов о том, сколько их за ним. Он считал и пересчитывал два раза, получилось 37, 35 и 38. Взгляд охватывал полукруг; допустим, что теперь он мог различить суда в самой середине колонны, шедшей с самого края, но на ее концах и еще в паре колонн должны оказаться еще несколько кораблей, которых не видно, и к тому же наверняка некоторые из шедших ближе закрывали друг друга. Если строй симметричен, то должно выйти — он подсчитал: тридцать восемь плюс шесть в его собственной колонне плюс восемнадцать, которых ему было не видно, около семидесяти — минимум семьдесят два корабля в конвое, минимум двенадцать колонн по шесть в каждой. Низким широким прямоугольником, шириной, возможно, двадцать пять километров, двигался он через Атлантику. На гигантской морской карте в Лондоне и на другой — в Вашингтоне он также двигался вперед, по несколько сантиметров в день. Суда шли без груза, и если бы они дошли не полным составом, это не стало бы невосполнимой потерей.