Читать книгу 📗 Конвой - Юнссон Торстен » Страница 30

Боровский произносит:

— Да. Я осознаю преимущества.

Униформенный говорит:

— Система близка к фабричной, когда отходы находят применение в качестве топлива для источника тепла. Экономия и дисциплина, герр Львотский!

Тот, в коричневой форме, ждет ответа; не получив его, перекладывает ногу так, что теперь сидит, положив правую щиколотку на левое колено. Он говорит:

— Вы считаете, что подходите для выполнения данной задачи?

Боровский отвечает:

— Я попробовал освоиться. Я думаю, что не забуду то, что вы мне рассказали. Я думаю, что смогу делать то, что от меня требуется.

Одетый в коричневую форму проводит тыльной стороной ладони по знакам отличия, и Боровский замечает, что он делает это, чтобы счистить с них желто-зеленую плесень, которая непрерывно распространяется из грудной клетки, где находится ее источник. Униформенный достает из кармана свеженакрахмаленный платок и вытирает руку. Только сейчас Боровский видит экзему. Одетый в форму замечает:

— Есть еще одна деталь, на которую я хочу Вам указать. Я уже отмечал: наша методика щадит материал. Никакой геморрагии, максимум — незначительные кровоизлияния. Вагоны проветриваются двадцать минут, отгоняются и промываются в среднем за пятнадцать. Пол и стены на высоту двух метров покрыты пятимиллиметровой сталью, нержавеющей, что облегчает уборку, ликвидированный материал удаляется рабочей бригадой. Такие высокие требования к гигиене могут показаться смешными, однако расчеты показали, что в связи с проведением работ в течение нескольких лет может потребоваться новая отделка вагонов, если отказаться от использования нержавеющей стали. Применяется пластина на основе сплава, нержавеющий слой на которой тоньше, чем на пластине стандартной, каковым образом достигается образцовая экономичность. Все средства, сэкономленные таким образом, перечисляются в Фонд Восславления Лидера. Так что, как видите, все спланировано чрезвычайно детально, основательно и тщательно; данные качества являются чертами лидирующей нации. Вы успеваете за моими разъяснениями, осознаете преимущества?

Боровский из-под ладони отвечает:

— Я осознаю, я не забываю.

Экзема на левой руке одетого в коричневую форму распространилась наверх на запястье и между пальцев. Она коричнево-серая с маленькими белыми выделениями и теперь очень медленно вползает под манжет отглаженной форменной рубашки. Внезапно с лица униформенного исчезает благосклонность, он кладет свою большую сильную бледную ладонь на левое предплечье, чтобы остановить распространение экземы, надавливая с такой силой, что костяшки белеют, и говорит:

— Недостаток энтузиазма, герр Львотский, весьма примечателен. Перевод можно устроить очень быстро. К счастью, наша эффективная методика обеспечивает бесконечное количество ликвидного материала. Будьте осторожны, дорога от подразделения до бараков короткая. Давайте свои бумаги!

Боровский убирает руку от лица, оно бледно-серое и рыхлое, как выброшенная из гербария пустая промокашка. Он засовывает руку в карман и достает фальшивые документы. Когда он протягивает их, они не дрожат, но смотрит он не на того, на ком коричневая форма, а на свою собственную руку. И говорит:

— Я просто ожидал, быть может, несколько более благосклонного приема… Обстоятельства…

Одетый в коричневую форму берет бумаги правой рукой; на ней экзема уже поселилась коричневой тенью между большим и указательным пальцами. Он говорит:

— Лагерь оборудован первоклассной лабораторией. Все опасения оправданы. Если выяснится, что они не обоснованы, забудем об этом. Подождите здесь.

Он поднимается и идет к двери длинными шагами пехотинца. Форма сидит на нем безупречно, но коричневые сапоги потемневшие и грязные. Он открывает дверь и исчезает, не оглянувшись.

Когда он уходит, Боровский встает и начинает нервно ходить по комнате. Шаги его быстры и легки, как у насекомого, и когда он натыкается на стены, его отбрасывает в проходы между мебелью. Часы на стене тикают все громче, все быстрее, и внезапно он останавливается, прижав обе руки к груди. Пока он неподвижно стоит, повернувшись к стене, заходит Дама в черном. Лицо ее бледно от сидения взаперти, и нос осунулся так, что темная тень пролегла вокруг переносицы. У нее маленькие злые бесстрашные глаза. Она говорит:

— Теперь видишь, каково это, сидеть взаперти и ждать. Когда ты один, и стена врагов отделяет тебя от твоих друзей — если друзья у тебя есть. Пусть сердце так не колотится: скоро это войдет в привычку. Посмотри на меня, я в этом мастер. Ты еще замерзнешь, дружок.

Боровский оборачивается и смотрит на нее. Ее глаза сидят глубоко и близко, как отверстия в электрической розетке. Она говорит:

— Нужно немного стянуться, чтобы стать тяжелее и тверже. Подойди поближе, смотри, какая я тяжелая и замечательно угловатая.

Боровский нерешительно приближается. Дама в черном говорит:

— Не беспокойся насчет запаха, это просто камамбер. Подойди и потрогай где хочешь, дружок.

Она стоит, уставившись на него, и глубоко в розетке летят синие искры. Боровский медленно бредет к ней через водоросли — соленые, свежие, — которые ему мешают.

Внезапно салон наполняет голос капитана Донована: он слышится с командного мостика через динамик:

— Позаботьтесь о женщине. Ее нужно спрятать.

Входят два члена экипажа в светлых спасательных жилетах. Они берут Даму в черном под руки и ведут к лестнице. Она звонко кричит:

— Не туда, не туда! Первая каюта, первая каюта, первая каюта!

Голос капитана Донована снова заполняет салон:

— Давайте ее вниз, к цепям. Задвиньте засов.

С лестницы слышен голос Дамы:

— Не туда, первая каюта, обратно, обратно!

Боровский снова сидит за столом в углу. Левой рукой он проводит по лбу, слегка его разглаживая, так, что глаза то на свету, то в тени его ладони. Где-то в салоне опущена столешница и тихо хлопает в такт вибрации из машинного отделения. Судно едва движется сквозь зыбь, и тени от мебели неподвижно и мягко очерчены на протертом фоне кокосового покрытия. Часы на стене между светильниками показывают двадцать минут третьего.

Кто-то поднимается по лестнице, и по неловко сидящей шляпке с короткими перышками Боровский узнает Лену Гольдман. Зайдя в салон, она изучающе озирается, дружелюбно кивает ярким цветам стульев, потом ходит вокруг, разглаживая чехлы, чтобы она выглядели прилично. Потом усаживается на стул рядом с Боровским и аккуратно ставит потрепанную хозяйственную сумку в тень под столом. Она спрашивает:

— Что ты сказал, Антоний? Ты же знаешь, что у меня неважно со слухом.

Боровский отвечает:

— Я сказал, что одной из женщин, которых я видел в тот раз, могла быть ты, Лена. Ты знаешь, про какой раз я говорю — когда у меня было тяжелое задание. Я сидел и думал об этом. Или мне снилось.

Лена Гольдман сидит тихо. На юбке у нее складка, и она разглаживает ее старыми, сжатыми в кулак руками и не поднимает взгляда. Боровский говорит:

— Не плачь, Лена.

Тогда она смотрит на него ясным взглядом, и когда он вглядывается, глаза ее — маленькие чистенькие окошки, и на каждом стоит цветущая пеларгония. Он вглядывается получше: это отражается в зрачках настольная лампа. Она отвечает:

— Не слышу, что ты говоришь. Слишком далеко. Но не оплакивай нас. Знаешь, Антоний, то, как ты думал о том, что с нами случилось: что это как бы сознательное зло против нас, когда мы были уже так близко и так и не добрались, — ты так не думай. Это по-детски и нереалистично. Я тебе кое-что расскажу, — добавляет Лена Гольдман, и глаза ее блестят, она переходит на шепот: — Знаешь, брак с Георгом был довольно однообразен, пока мы не стали участниками движения. Было как-то хорошо, несмотря на опасность, и все эти новые люди, и все лица, за которыми надо было уследить. И все весьма примечательно, очень много примечательного. Давай я тебе покажу.

Лена Гольдман достает хозяйственную сумку, которая стояла под столом, и Боровский наклоняется вперед, чтобы увидеть, что она делает. Из сумки она достает одну вещь за другой, показывая их под лампой: