Читать книгу 📗 Конвой - Юнссон Торстен » Страница 38

— Это Джек говорит.

— Ну сама понимаешь, зачем говорит.

— И зачем же?

— Потому что надеется тебя в койку затащить до того, как причалим, время у него поджимает.

— Да, так можно мне взять их?

— Какие? — спросила Энн.

Доктор Хэлвич запер дверь в лабораторию и прошел по коридору, мимо плескания в раковинах и голосов, доносившихся из-за занавесок и звучавших одинаково, потому что знал, что говорившие носят форму; вверх по лестнице на пассажирскую палубу, и вверх по лестнице к бару, и мимо двери в бар на верхнюю палубу. На отдраенных досках лежал солнечный свет. Доктор подошел к мостику, немного постоял у релинга и посмотрел на конвой. Это был самый большой из всех, какие он видел, и после обеда его расформируют. Он знал, каким невероятным выглядит такой маневр, хорошо организованное деление, пока все судна не останутся один на один со своим одиночеством: так, должно быть, приходит смерть. Он зашел в каюту капитана.

— Ты как? — спросил Донован. Он сидел за письменным столом и снизу вверх смотрел на вошедшего доктора.

— Как обычно, — ответил доктор. — Сейчас. Я имею в виду, по утрам.

— Я знаю, чтó ты имеешь в виду.

— Не хуже обычного, — сказал доктор.

— Знаю, знаю. У меня для тебя есть веселая история. Можешь ее рассказать вечером за картами, но не раньше.

— Я что, когда-то про такое рассказывал? — сказал доктор.

— Очень редко, — согласился Донован, — знаю. Помнишь даму, которая лежит в первом номере, с морской болезнью?

— Немного.

— Сегодня вечером придет патрульный катер и заберет ее.

— Такая она важная?

— Да, такая важная. Пока мы были в море, обнаружилось, что она немецкая шпионка. Ее заберут в семь.

— Зачем ее забирать. В Галифаксе же на борт поднимается проверка.

— По правилам военного времени. Да на самом деле не так и бестолково. У нее в багаже может что-нибудь такое быть. Она, может, хорошо плавает. Лучше всего избавиться от ответственности за нее. В порту мы окажемся не раньше половины девятого.

— Как-то раз такое дерьмо случилось. Такое дело было. Я с тех пор много чего повидал, — он осекся.

— Именно. Когда тебе было семнадцать. И все же до сих пор случаются вещи, которых ты не видел. Ты это уже говорил.

— Я говорил? — сказал доктор и первый раз поджал губы.

— Говорил, — ответил капитан, глядя на него.

— Скажи мне кое-что. Как там дела перед противолодочной сетью? [123] За последнее время что-то было?

— Все спокойно, — ответил капитан. — Несколько недель ничего. Так что обойдется без этого.

— Точно как на участке железной дороги, где случаются аварии. Никакие меры предосторожности не помогают.

— В тот раз ты говорил то же самое.

— Я так говорил? — спросил доктор.

— But keep it under your hat till they’ve got her [124].

Доктор молча стоял и размышлял.

— Я ничего не скажу про шпионку, пока на борт не поднимутся и не заберут ее, — сказал он. — А перед гаванью все было тихо?

— Я же сказал, — ответил Донован.

— Знаю, знаю, — сказал доктор. — Я помню.

— Да, — рассеянно ответил Боровский, хоть и не слышал, что сказал доктор, но переспрашивать не хотелось. Он слушал дальше:

— Всегда в сумерках. Сбор всегда утром, прямо на рассвете. Не могу вспомнить ни раза, чтобы было по-другому. Но распускают конвои всегда по вечерам; начинает темнеть..

На палубе позади них русская девочка и Техас играли в шаффлборд; другая команда состояла из мадам Гогенлебен и Бриджли, и звонкие голоса обоих резали воздух над досками палубы длинными блестящими ножницами.

— Всегда в сумерках, — говорил доктор. — Перед гаванью Галифакса стоит крупноячеистая противолодочная сеть. Нам туда. Подходишь к вечеру, отделившись от конвоя, в одиночку или с парой других судов. Помните, как в детстве? — Доктор посмотрел на Боровского маленькими зрачками, окруженными красными, как джин с ангостурой, белками.

— Да, — сказал Боровский и ощутил потребность поддерживать беседу бодрее.

— Как захлопывалась калитка, — сказал доктор. — Когда приходишь домой из школы. Когда калитка захлопнулась и никто до тебя не доберется. Так входишь в гавань. Прямо перед калиткой они и устраивают засаду всей сворой; но потом калитка захлопывается. Вы еще молоды, не так это чувствуете. Один человек, для которого это так не пройдет, у нас на борту есть. Ее заберут. — Доктор осекся и стал смотреть на воду.

— Вот как? — спросил Боровский и ждал, не поняв, что собирался сказать доктор.

— Что я сказал? — спросил доктор. — Это ерунда. Забудьте об этом до вечера. Я вам доверяю.

— Это взаимно, — сказал поляк и подумал, что так оно и есть, хотя мысли доктора крошились, разъеденные, как зернистый старый рокфор.

Теперь тот стоял и бормотал что-то ветру, сильно двигая челюстью, но поляк не слышал этого и отвернулся от него, оставив его одного на пути к калитке, которой предстояло за ним захлопнуться.

Боровский немного последил глазами за игрой на палубе. Он смотрел на неловкие резкие движения русской девочки, ее сильные руки, округлую грудь и по-крестьянски широкие бедра; длинным ляжкам мадам Гогенлебен, которые она дерганно и скованно демонстрировала, разбегаясь и толкая кирпич по шершавой палубе, он также уделил немного внимания. В Кэтрин есть и то, и другое, подумал он, и девически-мягкое, и осознанное. Когда он подумал о ней, то обнаружил, что ее фигура очень далеко. По другую сторону палубы, за широкой поверхностью усеянной силуэтами судов воды лежала земля, осязаемым и темным мазком кисти вдоль горизонта. Утром он виднелся не отчетливей полосы непогоды, надвигающейся по морю; теперь же он с каждым часом все больше приближался, не распадаясь на облака и тьму.

Боровский пошел вперед к лестнице у бара, чтобы спуститься и сразу найти Кэтрин, но когда он собрался обогнуть угол, увидел, как она поднимается по лестнице на корме в обществе Бананы Джо. Он развернулся и пошел к ним, и Кэтрин смотрела на него с той же довольной заговорщицкой улыбкой, как и раньше, когда он встречал ее днем. Когда она подошла ближе, солнце высекло в ее глазах карие искорки. Банана спросил:

— Ну, как думаете, какая жизнь пойдет с завтрашнего дня?

— Едва ли станет лучше, чем в последнее время, — ответил Боровский, но не взглянул на Кэтрин.

— Морские путешествия, — заметил Банана, — имеют ту же природу, что и дополнительные замечания; побережья — это скобки. То, что в них, чаще всего не имеет значения для текста в целом. Трудно сказать, лучше оно или хуже, чем все остальное; просто это что-то другое.

— Это весьма отрадно, — сказала Кэтрин.

— Ну, что думаете о будущем? — спросил Банана. — Война?

— Еще на пять лет, — ответил Боровский. — Цифра приемлемая и круглая, ничего не говорящая. Но многим не удастся ее преодолеть. Ко-гда я слышу, как говорю это, — добавил поляк и посмотрел на своих друзей, — то кажется, что вижу перед собой совершенно определенную улицу в Варшаве. На ней кучи кирпича, а я пробираюсь среди осколков, но никак не могу попасть туда, куда мне нужно.

Банана Джо помедлил секунду и сказал:

— Война в Европе закончится в следующем году. Мистер Еврин доверил мне информацию о данном обстоятельстве. Жертвы Советского Союза не напрасны.

— Будем надеяться, — сказал Боровский. — Но все же мне не нравится тон, которым вы говорите, чего стоит война.

— Steady now [125], — сказал Банана. — Не нужно постоянно указывать, что вам во мне не нравится. Я человек очень серьезный; это я уже отмечал. Но для меня скорое окончание войны имеет первостепенную важность. То, как обстоят дела сейчас, экспорту бананов не благоприятствует. К сегодняшнему обеду бананы нам подадут, но это не приведет к сколько-нибудь достойному упоминания улучшению ситуации.