Читать книгу 📗 Конвой - Юнссон Торстен » Страница 40

— Как это верно, — заметил Банана Джо, возникший у них за спиной. — Подобные притязания имеют лишь молодежь, дамы и актеры. У тех, кто относится одновременно к двум из этих категорий, они наиболее выражены.

— Вы имеете в виду, что я вам безразличен? — спросил молодой поэт Боровского.

— Не говорите правды, — сказал Банана, лицо его казалось широким и варварски ярким рядом с узкими бледными чертами Бареля. — Правду приберегите до того момента, как встретитесь с утра с иммиграционной службой. В военное время в правде они остро нуждаются.

— Много от них неприятностей? — спросила Кэтрин, повернувшись.

— Не для тех, кто чист сердцем, — ответил Банана. — Такие смогут увидеть Америку.

— Мои бумаги в порядке, — сказал Еврин, стоявший и слушавший их.

— Кто бы нахрен сомневался, — сказал Техас. — Но единственный американский гражданин на борту — это я.

— Канада — это не США, — вставил молодой англичанин. — А что происходит, когда иммиграционные офицеры поднимаются на корабль?

— Берут людей за ноги, переворачивают вниз головой и вытряхивают все из карманов, — сказал Банана. — Ножики, веревочки, оловянных солдатиков и прочее, — и посмотрел на Бриджли.

— Точно, — сказал Томас Леклерк.

— Это лодка наверняка встречает нас, — заметила Кэтрин. — У нас уже спускают трап.

Пассажиры толпились у релинга, чтобы посмотреть, как выглядят люди с берега. Шлюпка развернулась, оставив полукруг гладкой волны среди барашков, и подошла со стороны спущенного трапа. По нему быстро поднялись три человека в форме. Нижняя платформа цвета красного дерева окунулась в воду и, блестя, поднялась обратно со стекающей через прямоугольные вырезы водой.

— Это иммиграционная служба? — спросил господин в серо-коричневом.

— Это авангард, — сказал Банана. — Коммандос.

Канадские офицеры в ту же минуту исчезли. Затем они вновь появились вместе с капитаном Донованом и дамой в черном пальто. Она была бледна, но узкие губы ярко алели.

Перед тем как спуститься по трапу, она подняла голову на пассажиров у релинга и скользнула взглядом по их лицам.

— Это еще кто? — спросил молодой англичанин.

— Одна из пассажирок. Та, которая почти не показывалась. Она важная особа и ее отвезут на берег отдельно.

— Это уже черт меня дери как несправедливо, — сказал Техас.

— Никогда не знаешь, — заметил Банана. — Может быть, и справедливо.

— Мне она кажется противной, — сказала Кэтрин.

— Она оказалась в затруднительном положении, — ответил Банана. — Мне она тоже не кажется располагающей.

Шлюпка отчалила, и гулко, как простуженная грудная клетка, замычал мотор; потом они увидели, как рулевой потянул на себя рычаг и шлюпка, стуча, заскользила прочь, на несколько узлов быстрее «Барамы».

Банана Джо вынул из жилетного кармана часы и, размышляя, держал их в руке — тонкая золотая цепочка плавно изгибалась от угла большого пальца к пуговице на жилете.

— Примерно через полтора часа мы должны быть в порту, — сказал он. — Это мой одиннадцатый рейс через Атлантику.

— Мой — первый, — сказал Боровский.

— А мой последний, черт меня дери, — сказал Техас.

— Если бы я мог сказать то же, — сказал долговязый британский офицер. — Я бы с удовольствием оказался в этой шлюпке.

— И я, — сказал Техас.

Шлюпка прыгала перед «Барамой» и становилась все меньше. Теперь впереди была не морская зыбь, а короткие и высокие барашки со стороны суши, наискосок врезавшиеся в рябь и насекавшие ее на запутанные параллелограммы ритмично плещущего и вытянутого, размашистого движения.

Тупым вырезом в береговой линии показался проход в гавань; внезапно телеграф «Барамы» затрещал; и вибрации из машинного отделения начали неспешно пульсировать, так что звук волн, шумевших у бортов судна, стал отчетливей. Внутри у берега лежал широкий пояс воды, казавшийся издалека совершенно гладким.

Надежные прочные склоны защищали гавань Галифакса, а ее естественный бассейн протянулся на десять километров вглубь суши. «Бараме» и шести другим судам, отделившимся от шеренги, она открылась глубоким мирным лоном, безопасным и по-вечернему тихим.

Противолодочную сеть они миновали в сумерках; и тихим ходом, с поплескивающим у правого борта насосом, проскользнули по негромко шумящей у носа гладкой воде через пролив слева от острова МакНаб в огромную тишину гавани. На склонах с южной стороны стопками хранились летние облака, а на востоке небо начинало окрашиваться лежащей над землей синевой.

Когда они прошли немного вглубь, острова и пляжи за ними соединились, скользнув, как кулисы при смене декораций, так что проход в гавань исчез из вида. «Барама» шла впереди, и когда загремела якорная цепь, вокруг на набережных зажглись невероятно яркие многочисленные огни. В сумерках они лежали мерцающим на серо-голубом бархате и исчезающим вдалеке ожерельем длиной во многие мили, и для большинства пассажиров «Барамы», проживших четыре года в затемненных городах, светились мирной роскошью, которая жгла изнутри и першила в горле так, что ее приходилось сглатывать. Они добрались до нетронутого континента.

Во время позднего ужина через иллюминаторы им был виден зеленый, как свет газовых ламп, светящийся на чернеющем фоне контур. Пол столовой был неподвижен и ровен; скованные шаги по нему казались чем-то непривычным. Почти все пассажиры оставили спасательные жилеты в каютах. Капитан Донован сказал небольшую речь и не упрекал их.

Когда они поднялись в салон, ясно и отчетливо слышался джаз канадской радиостанции, из репродуктора их обнимала мускулистая, технически выверенная американская сексуальная сентиментальность, напоминавшая Дюка Эллингтона. Впервые через выходящие на прогулочную палубу окна лился свет, расчерчивая в клетку коричневые сумерки под закрепленными на крыше палубы в стальных капсулах лампами. Вода насоса плескала у правого борта. Повсюду на палубе было безветренно, гавань окружали горы.

Боровский прошел дальше, мимо кают и салона; и окна света мелькали на его одежде, как кадры кинопленки. Он спустился по трапу на грузовую палубу, прошел по ее грохочущим, прогибащимся люкам, поднялся на бак [128] и немного постоял в скошенном остром углу релинга, глядя на воду, такую тихую и гладкую, что от одной капли далеко пошли бы широкие круги. Над всей гаванью стояла тихая умиротворенность, и он почувствовал, что не знает, как нужно вести себя в ней, среди стольких людей, которые не были врагами и не были соратниками, а были чем-то иным.

Он пошел и сел на катушку троса. Музыка из радиоприемника в салоне тихо доносилась и сюда, так что казалось, что сентиментальность в женском голосе, слышимом в отдалении, рассказывает об одиночестве столь же несомненном, каким казалось ему его собственное.

Завтрашний день и высадка представлялись ему вхождением в гигантскую, стремительно вращающуюся систему атомов, преимущественно состоящую из пустоты и промежуточного пространства, но с частицами настолько быстрыми, что создавалось впечатление тесноты; и включение в нее казалось ему броском из вегетативного и органического, возможно, медленно заживляющего состояния плавания в неорганическую физическую спешку, которую представляла собой Америка. Это беспокоило его, но еще его пугали собственная неблагодарность и неготовность. Он только решился повернуться спиной к континенту, где дезорганизованные группы клеток встали на путь пожирания друг друга и процесс так затянулся, что осознанный человек невольно отражал его внутри себя, истязаемый этими разрывами и трещинами, — и теперь готов был ощутить новый страх: нечто, куда он направлялся, представлялось холодным и неорганическим, продуваемым пустотой безразличия, пугая, быть может, не своими истинными размерами, а тем, что частицы казались так малы: субмолекулярно незначительны. Издалека, от салона и людей в нем, он слышал голос певицы, исполнявшей припев, намеренно неровно скользивший вдоль нужной ноты; теперь эта техника обретала для него смысл, совпавший с атональностью, вибрацию которой он чувствовал и в себе самом. I got out of there, пел голос внутри него. I got out of there, but what’s that to me now! [129] И эти слова на чужом языке, поднимавшиеся в нем, казались более значимыми, чем что-либо на языке, бывшем его собственным, и он подумал: А сейчас — где ты, мое возвращение? Где она, где она?