Читать книгу 📗 Ру-бандит - Шамсон Андре

Поговаривали, будто он укрылся на самой вершине Люзетт, в пещере над поселением Бори. Это легко могло статься, но в бурю ему все равно приходилось тяжко, а, добывая пропитание, он рисковал замерзнуть в снегах… Говорили, однако, что у входа в пещеру он из камней сложил насухо стену, устроив себе что-то вроде убежища…

— И не врали, — подтверждает Панар, — когда Ру не прятался в горах, я своими глазами видел это укрытие или, если угодно, убежище. Его словно только построили, и казалось, там еще кто-то живет.

Мы шли мимо, ничего не замечая, но пастух из Рандона, который был с нами, сделав знак рукой, объявил: «Вон там второй дом Ру». И, видя наше недоверие, добавил: «Я знаю, что говорю, откуда — объяснять не буду. Идите и посмотрите сами».

И мы взобрались на вершину Люзетт — на луговину, которая отделяет хребет от утесов, нависших над Бори. С краю бьет родник, в скалистом откосе — две-три пещеры. У входа в самую большую Ру построил стену. Около нее он поставил лавку — отсюда открывается вся долина… Как на ладони видны все изгибы дороги и извивы тропинок, и путника можно высмотреть загодя — за пару часов до прибытия, если не мешает туман или ночная мгла.

Вроде бы Ру написал что-то на плитняковой стенной кладке. Наши товарищи вычитывали там всякие истории, какие-то слова…

— И что за слова?

— Сказать не могу: я невеликий чтец, да надписи на камнях читать не стану, тем более что разобраться в них особенно сложно… Не иначе как Слово Господне, стих из Библии или молитвы…

Итак, полпещеры закрывала эта стена. По левую руку, с открытой стороны, была расставлена утварь, которую смастерил Ру, своего рода гранитные ступы, с блестящими прожилками, какие еще попадаются на хуторах; верно, в них он толок ржаные колосья, добытые в дальних горных полях: думаю, в самые голодные дни он выпекал хлеб — рядом было углубление в стене, напоминавшее печь со сводом из плитняка…

По другую руку, между кладкой и скалой лежала подстилка из веток и еловой хвои, а на ней — несколько пучков травы и мха вместо подушки. И лучше невозможно обустроиться в одиночку, без инструмента, когда вокруг лишь горы, лес, камни и ветки…

— Но что такое сложенная насухо стена, — подхватывает Финиельс, — еловая хвоя и пещерный свод у нас в краю, где дом зимой не спасает от холода, если стены в нем толщиной меньше полутора метров и нет двойной плотно подогнанной двери?.. Согревался он разве что снегом или землей — они таят в себе какое-то природное тепло, и никогда не обожгут холодом, как вода или камень… Вы только представьте, какие лишения испытывал этот парень — один среди снегов, все время отдаваясь молитве.

Та зима оказалась не ласковее предыдущей; снег в горах выпал позже, зато лежал дольше, а метели, наверно, были свирепее прошлогодних. О Ру мы ничего не знали и, видя, какое ненастье бушует среди горных хребтов, опять стали думать, что он умер.

Поговаривали: «Не иначе, как звери съели, снег стает, и найдутся лишь кости!»

«Звери съели» — я улыбаюсь. Я же знаю: у Финиельса и всех местных крестьян, эти слова вызывают мысль о таинственном мире. Опять эта их склонность к сочинению небылиц и преданий о чудищах и миротворении, слепое стремление возвысить все силы природы.

Горцы искренне верят, что есть животное царство — опасное, населенное жуткими, гнусными тварями… Но уличить в незнании их нельзя: напротив, они изучили здешних зверей досконально и даже собрали о каждом точные сведения, по натуре своей оказавшись естествоиспытателями.

Однако, это почти научное знание соседствует с невероятным вымыслом: зверь бежит-бежит, да исчезнет, птица-невидимка взлетит, жук под камешек юркнет, и все они принимают облик существ диковинных, чудовищ невиданных.

Явился сюда зверь Жеводанский и рыскал по горным окраинам. Видно, скалы над Совепланом служили ему для отдыха — на плоских вершинах покоилась его волчья пасть; когтями он бороздил гранит Эр-де-Кота, проложив русло потокам воды. От века к веку воображение местных жителей возвращает его к жизни.

Рядом с ним, огромным дьявольским зверем Апокалипсиса, тысячами кишат меньшие существа, почти такие же опасные и столь же невероятные: крохотная, меньше червя, гадюка, чей укус убивает мгновенно; кабан-людоед, по силе сравнимый с боевыми быками; дикая белка, что нападает, словно тигровая кошка; и птицы, крупные хищные птицы, выклевывающие глаза — двухметровый орел, ястреб с железным клювом, полусотенные стаи вороньи, одним махом накрывающие добычу!

По правде сказать, в этих горах живут одни падальщики: кроме гадюк, способных убить жарким летом, все остальные звери бессильны перед людьми. Оставшиеся волки измельчали, от страха они прячутся в самых укромных уголках леса; кабаны бегут, едва почуяв человека; а хищные птицы просто кружат над одинокими странниками. Во время горных прогулок я, случалось, видел гниющую падаль, нетронутую даже мухами…

Однажды на белой скале сидел одинокий ворон и высматривал добычу, рядом с ним лежала вздутая овечья туша; услышав мои шаги, он повернул голову и без сожаления улетел, будто не привык пировать над падалью…

— Но, — продолжает Финиельс, — звери не съели Ру-бандита зимой: как только распогодилось, и жители долины стали ходить в горы, о Ру снова заговорили.

Несколько лесорубов столкнулись с ним в лесосеках Люзетт, а горцы, повстречав его на перевале Фовель — по дороге на рынок в Сен-Жан, беседовали с ним больше часа.

Глава IV

Стемнело, из Сен-Жана возвращаются женщины. Возле хлебницы поблескивают вытянутые настенные часы: на их золоченом бронзовом фронтоне — увитые знаменами копья и мечи в духе Директории; только что пробило пять. Первой на пороге появляется внучка Финиельса и, при виде стольких мужчин, собравшихся у камина вокруг деда и отца, она резко останавливается.

За ней идет жена Финиельса с невесткой.

— Ну, заходи, не путайся под ногами! Оробела, что ли?

Женщины подталкивают девочку в комнату, подходят к большому столу и ставят на него тяжелые корзины, принесенные из города. На мгновение они замирают, не разгибаясь и опустив руки, словно все еще поднимаясь в гору под тяжестью своей ноши. Только потом мы здороваемся — таков обычай у горцев: начать разговор можно лишь завершив путь, отдышавшись после подъема или спуска, прочно встав на ноги.

Этих женщин я знаю хорошо, но в своем приветствии они следуют целому ряду обычаев и нравственных устоев, определяющих тон общения.

Жене Финиельса много лет: она водила тесное знакомство с моей бабушкой, видела, как я пешком под стол ходил, и относится ко мне с какой-то учтивой иронией, мягкой прямотой, будто долг ее — немного приглядывать за мной и заботиться.

Ее невестку я помню еще юной девушкой: семь лет назад она смело, почти дерзко, отвечала на шутки парней, носила на шее зеленые с красным платки, концы которых, раздуваясь на ветру, закрывали ее острое лицо сарацинки. В те времена мы приятельствовали, смотрели прямо в глаза и подтрунивали друг над другом, встречаясь воскресным вечером на главной улице Сен-Жана или привокзальной площади, пока юные прядильщицы пели романсы в ожидании десятичасового поезда. Но после замужества она словно не замечает парней и — подобно всем местным девушкам, которые по юности заносчивы и свободны нравом, а затем в супружестве кротки и сдержаны — заботится лишь о маленькой дочке и домашнем хозяйстве… С молодыми людьми она заговорит вновь много позже, будучи пожилой, когда лет ей будет столько же, сколько свекрови. К ней вернется прежний юношеский запал и издевка, но уже не вздрогнут волнительно ноздри и не усмехнутся вдруг губы, выражая как будто презрение к поцелую…

Сегодня же только свекровь вправе заговорить с нами, она одна — строгая хозяйка этого очага, его управительница и духовница.

Сноха Финиельса, равнодушно поприветствовав нас, начинает разбирать корзины, а его жена подходит к нам и, глядя на стол с грязными тарелками и полупустыми стаканами, насмешливо укоряет мужа: