Читать книгу 📗 Ру-бандит - Шамсон Андре

— Не дал гостям помереть с голоду?

— Мы съели печенку и все остатки в шкафах, — отвечает Финиельс, — еще отыскали несколько бутылок, и вроде не особо горюем…

— Что ж, посмотрим, как заполнить тарелки на ужин… Сколько весит добыча?

— Семьдесят пять. Мелочь, а хлопотно. Мэр и двое бесседцев еще на охоте; они подались в сторону Монтальс, но, думаю, скоро вернутся. Накрой им тоже, они поедят с нами.

— Выходит, всю ночь вы мотались, пришли с пустыми руками, теперь чешете языком в свое удовольствие… Это Мсье Андре завел про политику?

— Нет, я, — отвечает Финиельс, — рассказываю о Ру-бандите.

— Лучше не ворошить эту историю, один стыд от нее и сожаление… О чем тут тайничать и краснобаить?! Три года невесть что творилось с парнем, а пришлось в конечном итоге принять его правоту…

— Не ты ли первая ругала его в самом начале войны и даже не хотела видеть Финетт?

— Не спорю, все ругали, и я тоже. Впрочем, оно ясно: с одной стороны, когда происходит что-то, сразу не поймешь, что к чему, а с другой, мы думали об этой войне иначе… Верили, что она положит конец всем невзгодам, и поэтому каждый должен идти воевать… Но знай мы, что она не лучше других и принесет только смерть, решили бы по старинке: кто хочет, тот и воюет… В Крыму было так, и во время Франко-прусской войны — об этом не раз говорила мать. Война начиналась, но у нас все было по-прежнему. Есть в долине шалопай, который работает кое-как по разным хуторам, ночует в амбарах, он и идет за лучшей долей в армию, а семейные хуторяне остаются с родными и спокойно себе работают, будто и нет никакой войны. Даже зимой, когда воевали с Пруссией и враг дошел до Парижа, никто никого не принуждал, и на фронт шли по доброй воле…

— А по тебе, так пускай никто не идет на войну?

— Да нет же, мы ведь думали, война все наладит. Но я что хочу сказать — Ру был прав, он сразу все понял… От войны добра не жди, к лучшему она ничего не изменит. Тут мы ошибались, а он нет. И видите теперь, мало нам горя эта война принесла, а люди городские, опытные знатоки, вроде Мсье Роллана, уже пророчат новую… И, если она настанет, то уж лучше пусть каждый здравомыслящий мужчина уйдет в горы: верующие будут молиться, а остальные вести беседу, как подобает славному человеку, который не хочет никому зла. Могу вам точно сказать, если снова придет война, я соберу сына, отправлю его в Эр-де-Кот, и скажу ему: в добрый путь!

Горячность этой старухи, ее резкая прямота, как будто смущают всех мужчин за столом. Они сидят, согнувшись, сложив ладони, опустив руки меж колен почти до пола, словно хотят укрыться от бури. Понимают ли они лучше, чем она, сложность общественного устройства, материальные трудности и свою ответственность? Они воевали, ездили в город, видели других людей, властителей и судей, и чувствуют себя частью государственной системы.

Глядя на их согбенные фигуры, сложно сказать, осуждают ли они или разделяют негодование жены Финиельса. В присутствии этих французских крестьян, севеннских горцев, преданных и честных по натуре, любой предводитель согнулся бы от неуверенности и сомнения: патриот, пожелавший призвать их на защиту родины, наверное, испугался бы, при виде их откровенного безразличия и непокорности, а пацифист бы отчаялся поднять их над привычным и обыденным.

Молча, они сидят друг против друга, о чем-то думают и наблюдают, как большие поленья горят, потрескивая на зеленых ветках и мокрых сучьях.

Однако же весь их интерес к истории Ру сосредоточен именно на желании разобраться в этом принципиальном вопросе, решить эту скверную задачу. Оттого они жадно слушают рассказы о речах этого смутьяна и его приключениях, но, желая судить о нем с точностью, не делают поспешных выводов. А если учиняют судейство, разбирая события и людские законы, то, по крайней мере, хотят соблюсти процедуру и вести процесс надлежащим образом.

Молчание нарушает сын Финиельса. Он поднимает голову, протягивает руки к огню и четко, бесстрастно, точно отдавая команды «тяни сильнее, давай левее» на лесоповале или «держи крепче» при погрузке тяжестей на повозку — отвечает матери:

— Из-за них я не буду еще пять лет жить, как скотина. Начнется опять война, я не уйду с хутора!

Фраза повисает в тишине. Почтеннейшие старики-горцы и сам папаша Финиельс вряд ли считают себя вправе спорить с прошедшим всю войну. Они сидят не шелохнувшись, увлеченные игрой большого пламени на новых ветках, которые никак не хотят гореть. Только двое сыновей Лирона, тоже воевавших, одобрительно кивают товарищу.

Сын Финиельса смотрит на жену и дочь, потом поворачивается ко мне и добавляет с несколько отсутствующим видом, с каким обычно объясняет мелочи крестьянского труда:

— Сами знаете, участь крестьянина — осесть на земле. Я не хочу бегать по горам от жандармов и воевать не хочу. Я должен возделывать свои виноградники, ходить за скотом, и если мне и придется стрелять, то у своей двери, в любого, кто явится и посмеет что-то сказать.

Финиельс вновь берет слово, избегая прямого обращения к сыну; видно, что он не хочет ни спорить, ни тем более выводить заключения. Поэтому решает было ответить жене, но не может преодолеть что-то вроде смущения, неловкости, которые как будто мешают ему двигаться и говорить:

— Все эти доводы можно назвать вескими, но в начале войны мы не думали о них. Из всего края Ру был единственным, кто отказался идти воевать, к тому же признать его правоту означало признать, что все остальные поступают неверно. Впрочем, чтобы лучше понять Ру, нужно было выяснить его взгляды, о которых мы слышали, как я вам уже говорил сегодня, лишь время от времени и всегда в чужом пересказе.

Что до меня, то повторюсь: я перестал злиться на него, как только узнал, что он не явился на сборы из религиозных убеждений. Но я все равно не верил в его правоту: слишком много у меня оставалось вопросов без ответа.

Даже сегодня, когда война позади, и об этом говорят меньше, вам же ясно, что, если кто-то не хочет сражаться по убеждениям — тут сказать нечего, но, если он отказывается разделить страдания и боль человеческие — это другое дело. Я не винил Ру за то, что он не хотел убивать, а за то, что жил без пользы, как дикий зверь…

По этому поводу приходит на ум одна история, облетевшая наш край, — она заставила меня призадуматься еще сильнее. Возможно, вы ее уже слышали: о пасторе из Андюза, Бертене Агийоне, который погиб на войне, оказывая помощь раненым; он никогда не хотел прикасаться к оружию и причинять кому-либо вред.

Мне хорошо известна эта история, я много раз слышал ее в ночном дозоре по осени. С самых первых месяцев 1915 года по всей стране про Агийона рассказывали раненые солдаты; рассказ этот подхватили все старухи высокогорных долин, и в наших краях он сразу сделался нравоучением среди горцев, а вскорости — и легендой: смерть и действительные факты смешивались у простых людей с мистическими толкованиями… Сейчас в Севеннах в небольших протестантских общинах окончательно приняли его в золотой свод легенд о мучениках и евангелистах: эти безыскусные рассказы никогда не выходят за пределы того узкого круга, где они возникли, и зачастую представляют собой не более, чем поверье, общее нескольким соседствующим семействам…

Кивком головы я показываю Финиельсу, что знаю, о ком идет речь, и пока он продолжает рассказ, про себя восхищаюсь точностью его сопоставлений и сравнений. Истории Ру и пастора из Андюза — в самом деле две параллельные жизни, построенные вокруг одной и той же дилеммы, но с разным исходом. Это сходство тоньше, чем у параллельных жизненных нитей в античной трагедии, и уловить его может лишь разум, привыкший разбирать вопросы бытия. Благодаря врожденному нравственному чувству Финиельс легко понял назидательную пользу, заключенную в сравнении двух этих историй.

— Вы же знаете историю пастора и должны понять все мои размышления на этот счет. По сути убеждения пастора те же, что и у Ру, только поступил он иначе и заслужил всеобщее уважение. Поэтому было интересно, сможет ли Ру найти себе оправдание в свете этого поступка… Честно говоря, я в это не верил, но прежде хотел услышать, что он скажет в свою защиту. Я думал, что встречу его в горах и тогда определюсь окончательно…