Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 32

В общем, Концерт Рахманинова нам заменила мощная симфония какого-то совершенно безумного ливня, включающая соло басовитых раскатов грома и переходящую на визг партию ветра, заплутавшего в лабиринте основательно потрепанных и схлестнувшихся меж собой тополиных веток.

В такие минуты, когда глаза слепнут от вспышек молний, а у машин за окном после каждого удара грома аварийная сигнализация начинала свою истерику, лучше всего припоминаются разные мистические истории, которые обычно рассказывают, понизив голос и с опаской оглядываясь по сторонам.

Моя история была связана с Буниным (а какую же еще историю можно было вспомнить, сидя напротив его портрета) и случилась она в Воронеже около памятника писателю. Экскурсовод — загадочная дама в черных резиновых сапожках, черном плаще и черной шляпке с неожиданно красным перышком, понизив голос и оглядываясь по сторонам, поведала о том, что Бунин всю жизнь избегал собак, считая их связными между миром живых и миром мертвых. (На памятнике собака, тем не менее, присутствовала, она прижималась к ногам писателя, поскольку, по словам экскурсовода, скульптор, видимо, перепутал двух Иванов — Бунина и Тургенева.) Помимо собак, писатель панически боялся числа «13» (памятник местные власти, естественно, открыли аккурат 13-го числа, поведала дама свистящим шепотом), а кроме того, он ненавидел букву «Ф», которую считал тайным ключом ко всем своим мирским невзгодам, а потому был безмерно благодарен родителям — они хотели дать ему имя Филипп или в сокращенном варианте Филя, но вовремя передумали.

Случайная информация — самая неслучайная вещь на свете. Так любил говорить мой учитель — Драматург с Большой Буквы. И он был прав. Я решил донести до физико-математического доктора полученные мной в Воронеже сведения о его любимом писателе при том, что фон для моего рассказа — вакханалия, творившаяся снаружи, и попытки трех свечек, стоящих на обеденном столе, противостоять сумраку, накрывшему улицу Миклухо-Маклая, всячески способствовали моей задумке.

Смущало только одно: хозяйский любимец уселся у моих ног и начал злобно рычать, словно намекая на то, что дело, которое я затеял, добром не кончится.

Где-то я читал, что собаки понимают в среднем до ста слов, произнесенных в их присутствии. Впрочем, речь шла о самых умных собаках. Фокстерьера я в этом списке не помнил, но Филя, видимо, был исключением. Он не только понимал человеческую речь, но умел еще распознать скрытые ее последствия — во всяком случае, воинственная его поза не оставляла в этом никаких сомнений.

Не обратив внимания на предупреждение чуткого фокса, я решился и начал свое повествование с того самого числа «13», что как дамоклов меч нависало над судьбой Бунина.

Молнии, сопровождавшие мой рассказ, врывались в комнату наподобие ярких фотовспышек, и оттого казалось, что мы участвуем в какой-то космической фотосессии, а наши коллективные снимки будут приобщены к делу, где собирались сведения о преступной деятельности зловещей цифры, которую не зря обозвали «чертовой дюжиной».

Когда я воспроизвел слова загадочной дамы, водившей экскурсии вокруг памятника, о дате его открытия (13 октября), очередная вспышка высветила одновременно фотографию писателя, висящую на стене, и стеклянные дверцы шкафа, стоящего рядом. Корешки полного собрания сочинений Бунина откликнулись на эту вспышку ярким синим цветом, а я подошел к шкафу и вслух пересчитал их наличие. В полном собрании сочинений их оказалось (кто бы сомневался) ровно 13.

В этот момент мне стало ясно: все, что теперь прозвучит под раскаты грома и мельтешение неугомонных молний, неминуемо должно будет приобрести дополнительную мистическую окраску.

Так оно и случилось.

Едва я выпустил на волю пресловутую букву «Ф», как она сразу же заполнила своим надменным фырканьем пространство комнаты, смешалась с порывом ветра, распахнувшего створки окна, заглушила злобный лай фокстерьера, а когда я сообщил, что больше всего на свете Бунин ненавидел имя Филипп и все производные от него, тут же, словно в подтверждение сказанному, раздался внезапный звон разбитого стекла — это упала, сорвавшись со стены, металлическая рамка, внутри которой помещалась фотография писателя.

Филя неожиданно замолчал, потом жалобно заскулил и отполз в угол комнаты.

На этом, собственно, все и закончилось. Гроза громыхнула в последний раз, электричество, помирившись с аварийной службой, как ни в чем не бывало весело вспыхнуло под потолком, и к тому же снова заработал проигрыватель фирмы «Pioneer», на котором стояла пластинка Второго концерта Сергея Рахманинова.

И все же напряжение, повисшее в воздухе, так никуда и не ушло. Наша подруга, поджав губы и не поднимая головы, сметала щеткой в пластмассовый совок остатки битого стекла, а физико-математический доктор посмотрел на меня долгим взглядом и молча закурил, чего раньше никогда не позволял себе в присутствии моей спутницы.

Ситуация выглядела так, что мой рассказ поставил перед обитателями этого дома неразрешимую дилемму: с одной стороны, любимый писатель, который сторонился собак и не переносил всего того, что так или иначе было связанно с буквой «Ф», с другой — любимая собака, да еще к тому же названная именем, которое Бунин предал анафеме.

Под торжественные звуки фортепьяно, напоминавшие перезвон колоколов, я понял, что пора уходить и сделать это надо как можно скорее. В коридоре, не проронив ни слова, нас провожали несостоявшаяся невеста, ее отец и фокстерьер Филя. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и выглядели одной сплоченной командой, настолько сплоченной, что ни у кого, включая заморского жениха, не было теперь ни одного шанса расколоть это вновь обретенное ими единство.

Перед тем как закрыть дверь, я оглянулся, и мне стало ясно: сюда мы уже никогда не вернемся. Может быть, поэтому показалось мне, что уходили не мы, а наоборот, эти трое, смотрящие нам вслед, медленно уплывали куда-то вдаль, становились все меньше и меньше, а потом и совсем исчезли.

— Не исчезли, — сказал «Катьюша», — вернее, исчезли, но не все.

— Что ты имеешь в виду?

— Увидишь, — сказал он, взял из моих рук булькающую матрешку, сунул ее в свой рюкзак и снова растворился в тумане. На этот раз уже навсегда.

Я посмотрел на часы, но стрелки так и не сдвинулись с места. Я не знал, сколько времени просидели мы с «Катьюшей» возле лавки пана Вуйцика. Может быть, несколько минут, а может быть, целый день. Где-то в районе порта готовился к отплытию мой корабль, но я даже не представлял, в какую сторону мне теперь надо двигаться, чтобы попасть на нужный причал. Я не то чтобы испугался, просто почувствовал нарастающее изнутри беспокойство, и как бы отвечая на него, кто-то вцепился мертвой хваткой в штанину моих фирменных джинсов марки «Levis», приобретенных накануне в припортовом магазинчике, а вцепившись, стал настойчиво тянуть меня прочь со скамьи, на которой я только что сидел вместе с «Катьюшей».

Я посмотрел вниз, увидел там маленького наглеца, который яростно мотал головой, не выпуская из зубов мою штанину, но почему-то не удивился, а даже обрадовался. Филя — это был он, вел себя так, будто ему было поручено стать моим поводырем, и он хоть и ворчал и пытался всячески дерзить, но дело свое знал и семенил впереди меня так уверенно, что никаких сомнений в благополучном исходе нашего путешествия у меня не осталось.

Мы шли довольно долго. Филя вел меня по вывернутому наизнанку городу такими маршрутами, о существовании которых, я думаю, никто, кроме него, не догадывался. Вначале мы двигались по небу, укрытому лиловыми облаками, и мои ноги промокли от обилия влаги, накопившейся в этих облаках, потом мы спускались на землю и шли, расталкивая деревья, а вырастающие перед нами дома проходили насквозь, оставляя позади себя их обитателей, застывших от изумления, и лишь иногда, когда мы лавировали между столиками многочисленных кафе или осторожно обходили кровати с любовниками, скрывавшимися в затемненных спальнях, за нами увязывались неизвестно откуда взявшиеся коты, которые выгибали спины и злобно шипели вслед неутомимому Филе, весело помахивающему обрубком своего хвоста. Так продолжалось до тех пор, пока перед нами не открылось море, вернее, не само оно, а торчащая из тумана макушка бронзового Колумба.