Читать книгу 📗 Сад сновидений (сборник) - Шапиро-Тулин Борис » Страница 33

Перед трапом, перекинутым с берега на корабль, мне пришлось взять Филю на руки, потому что его короткие лапы скользили по мокрому настилу. Правда, когда мы вошли в коридор, где располагалась моя каюта, Филя заскулил, попросился поставить его на пол, в последний раз вильнул своим обрубком и исчез в ближайшем боковом проходе.

Дверь моей каюты оказалась приоткрытой, хотя я точно помнил, что захлопнул ее перед тем, как покинуть корабль. Я осторожно заглянул внутрь. За столом, привинченным к переборке, сидел пан Вуйцик и раскладывал пасьянс из старинной колоды карт Таро, той самой, что называлась «Сад Сновидений».

Не оборачиваясь, он сказал:

— Если у тебя есть Вселенная, я тебе ее дам, если у тебя нет Вселенной, я ее у тебя отниму.

«Как такое может быть?» — подумал я и проснулся.

Репродуктор голосом старшего помощника капитана весело объявил, что наш лайнер имени писателя Ивана Бунина прибыл в порт города Барселоны.

Я посмотрел в иллюминатор: корабль под музыку Эннио Морриконе все еще медленно швартовался у причала, а на берегу уже просматривались шпили многочисленных костелов, сумевшие своим острием проткнуть плотное июньское марево.

Шумная толпа туристов высыпала на берег, а я, чуть отстав от них, покинул наш корабль последним. Мне хотелось одному подняться к Барселоне по ступеням припортовой площади. Я помнил, что в центре этой площади стоял памятник Колумбу и бронзовый авантюрист уже однажды пытался отвадить меня от попытки проникнуть в этот город, для чего вытянутой рукой властно указывал в противоположную сторону, где море у самой кромки горизонта сливалось с нагнувшимся к нему небом.

Я подмигнул Колумбу, но он, кажется, этого не заметил.

Послесловие,

или Речитатив на музыку из фильма «однажды в Америке»

Когда город затихает и только одинокий трамвай погромыхивает по темным рельсам, и луна, такая же одинокая, как трамвай, бесшумно перемещается следом, и где-то кричит странная ночная птица, потерявшаяся среди переплетения улиц, и вздох темноты за черными кронами деревьев звучит протяжно и тоскливо, тогда я сажусь за стол, чтобы разложить пасьянс из арканов Таро, названный «Сад Сновидений», разложить наугад, сыграть в странную рулетку, где есть только один выигрыш — одиночество в ночи, и только один проигрыш, который по странному совпадению звучит точно так же — одиночество в ночи.

Но перед тем, как выложить карты на стол, перед тем, как обозначить ими свою судьбу, я тщательно перетасовываю их, потому что на самом деле не хочу ничего случайного, все должно быть так, как должно быть, но только не случайно. Нет, не случайно.

Я тасую карты, я перемешиваю Фокусника и Жертву, Смерть и Отшельника, Башню и Правосудие, а еще я перемешиваю громыхание трамвая и бесшумную луну, вздох темноты и крик потерявшейся птицы, я перемешиваю свое отчаяние и свое бесстрашие, свое одиночество и свой смех, а еще слова Любимой, ее восторг и ее рыдание я тоже закладываю в колоду. И там — где-то между трамваем и луной, между Колесом Фортуны и Императором, между криком птицы и Разрушающейся Башней — стоим мы, прижавшись щека к щеке, а неутихающий ветер пытается вклиниться между нами, оторвать друг от друга, разлучить навсегда в кромешном ужасе ночного одиночества.

Но я тасую карты, потому что все еще погромыхивает трамвай на темных рельсах и кричит странная птица, заблудившаяся в лабиринте улиц, и вздох темноты раздается за черными кронами деревьев, и луна освещает постель. Я тасую карты, потому что все должно быть честно, и я буду тасовать их без передышки, буду проделывать это, пока длится ночь и кричит заблудившаяся птица, пока спит Моя Любимая, а кромешный ужас ночного одиночества притаился в саду и чертит сломанной веткой непонятные символы на влажном от ночного тумана песке.

Я тасую карты. Мелькают Фокусник и Отшельник, Сатана и Императрица, Правосудие и Смерть. Я тасую их все быстрее и быстрее, я знаю, что нельзя останавливаться, нельзя давать себе передышку, потому что как только вклинится между ними карта, названная Шут, как только эта карта, неотличимая от меня, похожая, как две капли воды, на мое собственное изображение, да, как только она появится среди всех остальных, — замрет время и кромешный ужас ночного одиночества обретет свое название.

Вот почему мне никогда не разложить свой ночной пасьянс. Вот почему луна и трамвай, птица и деревья стынут в моем окне, а Моя Любимая видит сон, в котором я разбрасываю в разные стороны карты старинного Таро, и они, как осенние листья, подхваченные ветром, летят в Саду Сновидений, а ужас ночного одиночества пытается ухватиться хотя бы за одну карту, пролетающую мимо. И когда, наконец, это удается ему, он цепко держит ее и рассматривает, поднеся к самым глазам.

А оттуда, из этой карты, доносится беспечное посвистывание, и некто в клетчатой рубашке, фирменных джинсах марки «Levis», с дорожной сумкой за плечами и фокстерьером, семенящим рядом, некто, как две капли воды похожий на мое собственное изображение, подмигивает миру — тому самому миру, который он видит в своем бесконечном сновидении,

(долгая пауза)

тому самому миру, который одни называют

СМЕРТЬ,

(долгая пауза)

а другие называют

ЖИЗНЬ.

(Долгая пауза…)