Читать книгу 📗 Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

Отвернувшись от окна, он побрел к постели, убрал пузырек с таблетками в тумбочку, скомкал пластиковый пакет. Завтра или послезавтра можно будет попробовать снова, утешал он себя, укладываясь под одеяло. Завтра или послезавтра или в любой другой день, когда иссякнет надежда, кончатся силы. Не хотелось бы умирать в больнице — лучше дома, где все родное.

Он провел рукой по рубцам, чтобы унять зуд. Медсестры говорили, раз свежие шрамы чешутся, значит, заживают, поэтому зуд доставлял Уильяму наслаждение. Он прошелся по животу, вверх-вниз. Кожу закололо горячими иголками. Хотелось верить, что его тело еще можно починить.

Несколько недель назад в новостях передавали: начали рыть яму для фундамента посреди делового квартала и наткнулись на кладбище рабов. Нищие, безымянные, сваленные в общую могилу там, где когда-то была окраина города. Археологи выяснили, что покойники (при них — никаких украшений, только пуговицы и засохшие букеты) лежат лицом к востоку, чтобы в день Страшного Суда подняться и сразу увидеть восходящее в последний раз солнце. Даже в их беспросветной жизни и смерти оставалась надежда. Кто знает, среди прочих скелетов, и он, может быть, воскреснет в День Суда, когда в пустые глазницы хлынет Господний свет.

Часть третья

Сколько ни мойся, от него пахнет тухлятиной. Изо рта, из всех пор и отверстий тел, из свежих ранок и послеоперационных шрамов — отовсюду воняет. Он не может отмыться.

Во рту, как цветы в оранжерее, растут грибки. Язык, гортань, десны, пищевод — все покрыто слоями грязно-белого «мха». Он с трудом втягивает в себя воздух, дышит с присвистом. С помощью фонарика и маленького зеркальца он изучает эту мрачную картину и чувствует себя совершенно беспомощным. Даже одним глазом видно, что рот похож на заваленную снегом пещеру.

Зубы болтаются, как палки, воткнутые в тающий снег. Достаточно притронуться к десне, и она начинает кровоточить; под кожей расползаются синяки, тело утрачивает нормальный цвет — становится красным, синим, лиловым, желтым — все оттенки болезни. От самой мягкой пищи, от питья, даже от слюны гортань саднит, словно свежую рану присыпали солью. Сглатывать так неприятно, что он копит слюну, не пропускает ее в горло, пока не захлебывается, словно утопленник.

Но внешние проявления болезни — пустяки по сравнению с тем кошмаром, который таится внутри. Рентгеновские лучи не высвечивают полностью царящую в глубине разруху, но он-то чувствует, как вены, артерии, клапаны сердца рушатся, словно размытые дождями дамбы. Если сейчас произвести вскрытие, думает он, обнаружится, что все органы обмякли, потеряли изначальный вид и структуру. Он ворочается в постели, и внутренности переворачиваются со шлепком, распирая кое-где кожу. Он превратился в мешок с отходами.

Тело умирает очень долго, а разум тем временем становится все активнее — от страха. Он обучился неведомому прежде языку, на котором можно передать все, что его ожидает. По ночам он повторяет, заучивая новые термины:

Синюшность

Ригор мортис

Разложение

Он читал, что после смерти в первую очередь начнет гнить кишечник, наполнится газами, которые разъедают плотные части тела. Кровь и другие жидкости, все внутренние моря, сбраживаются и превращаются в алкоголь. Словно колдовство: уровень алкоголя в крови все повышается и повышается, а в итоге от него останется только пьяный труп. И тогда кожа, ныне — главный источник страдания, станет тоньше, начнет отставать от тела, пока жир не забулькает под ней, словно в свинине, которую обжаривают на вертеле. Мясо стает с костей, слой за слоем, исчезнут глаза, мозг, сердце, легкие, уцелеют только зубы, ногти и пряди волос, прилипшие к ороговевшему скальпу. Для неспециалиста не будет никакой разницы между этими останками и остовом животного — сложенная из палочек фигура, осыпающийся костяк.

Его терзает подозрение, — а если смерть еще ужаснее, чем представлялось, а если разум ждет посмертная жизнь, то есть — ад. Если все надежды спастись, избавиться — ложь? Сознание остается в этой клетке — ослепшее, оглохшее — и переживает каждый миг разложения тела. Он боится, что почувствует скальпель патологоанатома, жжение бальзамирующих растворов, пламя крематория. Больше всего он страшится очнуться в темноте, мертвым, но все еще «здесь» — в шести футах под землей, погребенным навеки. Тогда ему откроется ужасная истина, скрытая от живых: смерть — смирительная рубашка, повязка на глазах, деревянный ящик без отверстий для воздуха.

Чтобы выглянуть в окно, Уильяму нужно подняться с кровати. Шторы закрывают обзор, видно только узкую полосу, черную или синюю в зависимости от времени суток. Генри повесил над ночником фотографию Дома — незачем больному все время смотреть на голые цементные стены палаты. На противоположной стене он прикрепил разноцветную карту Солнечной системы, которую принес из школы: многочисленные луны вращаются вокруг Юпитера; зеленоватый шар Сатурна окружен кольцами, и так далее, вплоть до Плутона на самом краю, полускрытого от глаз россыпью звезд.

Генри хотел как лучше, но эти картинки лишь напоминают Уильяму о том, что его мир теперь сводится к палате. В больнице много этажей, но для Уильяма это не имеет никакого значения: в лучшем случае он отваживается пройти мимо поста медсестер до конца коридора и обратно. Этот путь теперь так же знаком и привычен, как некогда — путь от квартиры до бара на берегу реки.

Хотя Сьюзен и Генри исправно снабжают его новостями, основной связью с миром стал телевизор. Заняться ему нечем — разве что дожидаться обхода врачей, и если не смотреть телевизор, остается только копаться в себе. Из всех перемен, вызванных болезнью, более всего Уильям сожалел о необходимости бросить работу. Раньше он вкалывал по двенадцать, порой по шестнадцать часов в день. Каждая новая идея и каждый завершенный проект доставляли ему такое удовлетворение, какого он не мог добиться в других областях жизни.

По телевизору он всегда смотрел только новости, все прочее считал пустой тратой драгоценного времени. А нынче, на досуге, часами смотрит телешоу. Когда победитель очередной игры получает приз или деньги, Уильям чуть не плачет вместе с ним. Впервые в жизни он следит за спортивными состязаниями, у него появились любимые команды. Он разобрался в сюжетах мыльных опер, и эти ежедневные драмы — предательства, внезапные смерти, супружеские измены — захватывают с не меньшей силой, чем в свое время — страсти и переживания друзей.

Поздно ночью злые демоны тревожат его сон, и он хватается за пульт, как за волшебную палочку, разгоняющую страхи. Звук работающего телевизора — словно голос заботливого друга. С наступлением темноты приятнее смотреть передачи в прямом эфире, а не заранее отснятые или из запасников: электрический ток словно переносит из телестудии к нему в «ящик» живых людей. Иной раз после полуночи он забредает на религиозный канал с неким евангелическим проповедником. У этого проповедника в общем приятная, не слишком бросающаяся в глаза внешность, только с лица не сходит маниакальный оскал, даже когда он погружается в молитву. Сперва Уильям смотрел это шоу, потому что его забавлял энтузиазм священника, но потом его покорила аудитория: эти плохо одетые, немолодые люди казались бы заурядными, если б не их пылкая вера.