Читать книгу 📗 Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

— Вы чувствуете, как болезнь уходит, — настаивал священник. — Мир снизойдет на вас, когда вы отречетесь от своей жизни — вот что такое обет. Пока не принесете обета, недуг будет вас подтачивать. Признайте Бога в сердце своем — и Он спасет.

Уильям обещал исправиться. Он будет ходить в церковь. Давать милостыню. Раздаст все имущество, чтобы искупить пустоту своего бытия. Не слишком ли поздно для чуда? Неужели ему представится шанс начать все сначала?

— Закрой глаза, представь на себе руку Божию, — проповедник почти мурлыкал, спокойный, властный. — Рука Его повсюду. Спасение — не пустая мечта. Прислушайтесь к Господу! Вверьте Ему свою жизнь, и Он поведет вас в Страну Обетованную. Посмотрите Его очами!

Камера резко сместилась, наплыла фотография на стене: горы, придавленные безоблачным небом, пики сияли в лучах расплавленного солнца.

— Я хочу показать, сколь велик Господь, — пояснил священник. — Он не слишком велик для тебя?

Уильям, моргая, смотрел на экран. Сияющий образ сменила реклама. Он оставался на коленях, чувствуя себя нелепо теперь, когда священник исчез. Убрал руку с телевизора. Пальцы онемели — так сильно он прижимал их к стеклу, — но больше ничего не изменилось. Красные пятна вокруг запястья потемнели, казались еще страшнее. Уильям присел на корточки, не решаясь встать, бросить эту затею. Может быть, молиться надо усерднее? Может, в каком-то уголке сознания он противится исцелению? Постепенно он избавится от сомнений и научится верить так, как верят приверженцы этого проповедника. Ведь такое возможно? Все, что угодно, лишь бы в конце не поджидала черная дыра… Но разум препятствовал вере. С какой стати он ждет от смерти большего, чем от жизни? Наказание дурным, награда добрым, воссоединение со всеми, кого потерял… Красивая сказка.

Он перевел взгляд слева направо. Включил свет. Золотом отливала рамка на фотографии с домом. На карте звездного неба пульсировали мерцающие точки. Можно ли обрести утешение, представляя себе истинные размеры звезд, а не те крошечные искорки, которые мы наблюдаем с Земли? Неосвоенные планеты, пустынные луны. Бесконечность, о которой он читал в книгах, простирающаяся во все стороны без предела, подобно тому, как — думал он некогда — без предела продолжается его жизнь. Ему говорили, а он принимал на веру, что там, во тьме внешней, существуют горы, грязь, газовые облака, но воображение отказывалось нарисовать эту картину.

Как-то раз Генри излагал новую теорию, согласно которой Вселенная удаляется, ночная тьма отмеряет расстояние, на которое Вселенная продвигается за сутки, оставляя Землю позади. Что такое жизненная сила, за которую цепляется Уильям, по сравнению с этим? Мечтай не мечтай, после смерти просто растворишься в бесконечности. Ни субстанции, ни веса, ни колебания воздуха; он улетит легче шепота в нагромождение миллиардов галактик, по триллиону звезд в каждой. Черное, холодное, пустое пространство. Любые слова, которыми оно описывается — бесконечное, вечное, не имеющее конца — лишь усиливают инстинктивное ощущение: душе там не место.

Он понимал, конечно, что уже ничто не спасет. Пока Уильям не заболел, он и не задумывался о будущей жизни. Молитва? В детстве, очнувшись посреди ночи от кошмара, он молился, чтобы родители пришли к нему в комнату. Раньше ему казалось, человеку вполне достаточно этого мира. А теперь выходит, что, не имея ничего впереди, он перестает различать смысл и в прошлом. Сорок лет прожито гостем в чужом доме, а зачем отправлялся в путь? Смысл жизни утрачен вместе со всеми планами, которые он так и не осуществил.

Поднявшись с пола, он вернулся в постель. Выключил звук телевизора. С улицы доносились гудки, голоса, неумолчное завывание сирен.

Легкое головокружение, словно очнулся, падая с кровати. Натянул на себя одеяло, поплотнее закутал ноги. В серо-голубом мерцании телеэкрана простыни светились призрачно белым светом, на их фоне руки, бедра, выступающие колени казались обожженными. Изо всех предметов в палате его тело выглядело наименее живым.

И что же теперь? — подумал он, предчувствуя бессонницу. Позвать кого-нибудь? Взяться за книгу? Написать письмо?

Боже, как страшно!

Уильям исступленно чесался лопатками о матрас. Приспустил ночную рубашку и драл ногтями засохшие волдыри, белую корку на плечах. Он подцеплял ее ногтями, и чешуйки хлопьями сыпались на постель. От зуда на несколько минут в день избавляла только ванна. Какие мази, какие кремы ни втирай, кожу словно жалят тысячи ядовитых насекомых.

К черту, — думал он, следя за Сьюзен, которая рассеянно листала глянцевый журнал интерьеров. Переворачивая страницу, она каждый раз исподтишка поглядывала на часы. Уильям вздохнул погромче и застонал.

Сьюзен подкрасила губы, языком провела по зубам, проверяя, не осталась ли где помада. Не ускользнуло от Уильяма и то, что Сьюзен расцвела на глазах — в обратной пропорции к его физическому увяданию. За зиму она сильно похудела. Он было растрогался, подумал — тревога за друга так ее иссушила. Но потом заметил, что Сьюзен начала краситься, сделала новую прическу (очень к лицу). Она забегала в больницу нарядная, словно на вечеринку спешила. Вот и нынче: белое платье, подчеркивающее все изгибы тела, и туфли на таких высоченных каблуках, что приходилось ступать на цыпочках. И Генри накачал мускулы, кожа розовая, даже в джинсах и свободной водолазке видно, как он раздался.

Приятно, что я вдохновил их на перемены к лучшему, — мысленно съехидничал Уильям, скребя грудь. Под кожей назревали круглые, твердые уплотнения. Он еще не говорил врачу об этих зародышах новых опухолей.

Перехватив его взгляд, Сьюзен положила раскрытый журнал на колени.

— Помочь?

— Нет! — Он сам удивился звуку своего голоса, былым грозным раскатам.

— Ты бы поел, тебе станет лучше. — Она указала на нетронутый обед у кровати на тумбочке. — Тебе нужны силы.

Вязкий рис, в нем кусочки розового мяса, точь-в-точь отрезанные языки. Лучше с голоду подохнуть, чем есть такое.

— Нет!

— Еще воды?

— Нет, спасибо.

— Хочешь прогуляться по коридору?

— Нет, — повторил он. Была охота бродить среди пациентов в инвалидных креслах! Они — лишнее подтверждение того, что болезнь неизлечима.

— Хочешь, позвоню твоим родителям?

— Нет, — автоматически повторил он, прежде чем ее слова достигли сознания. Тогда Уильям резко вскинул голову.

— Наконец-то ты меня услышал, — рассмеялась Сьюзен. Заплясали искорки в бриллиантовых серьгах.

— Выйди в холл и заори: «Пожар!» — посоветовал Уильям. — Полюбуешься на панику, развлечешься.

Он свирепо уставился в потолок.

— Извини. — Сьюзен наклонилась, сжала его руку.

Мягкие пальцы, свежий маникюр, идеально накрашенные ногти. Уильям вскинул руку, трубочки капельниц браслетом обвили запястье.

— Оставь меня в покое! — потребовал он. — Мне очень дерьмово, нечего развлекать меня разговорами. — И он отпихнул от себя розовые коготки.

— Тогда я пошла. — Сьюзен сумела произнести эти слова без резкости, но лицо ее напряглось, глаза жесткие, неулыбчивые.

— Погоди! — вскрикнул он, готовый на худой конец даже извиниться. Он дразнил, изводил друзей, но когда посетители уходили, чувствовал себя еще более одиноким. Тишина в комнате — не мир и покой, а подступающая паника, словно под кайфом заперся в кладовке. Он все время размышлял о последней операции. Это рубеж. До тех пор разложение шло медленно, и, как бы скверно он себя ни чувствовал, конец казался далеким, нереальным. А теперь его тело вскрыли, непоправимо нарушили его целостность. И страх стал иным — более гнетущим, тяжелым. Прежде страх, бывало, нахлынет и уйдет, словно приступ дурного настроения, но теперь он не оставлял Уильяма, прилип к нему, как вторая кожа, как латексные перчатки, плотно облегающие руку врача.

Ничто не разгоняло страх, и менее всего — болтовня. Любые слова казались нелепыми. Он лежал на кровати, страх сотрясал тело, как лихорадка, на матрасе разливались лужицы пота, и какие же слова оставались? Детский лепет: