Читать книгу 📗 Шлюха - Аркан Нелли

Но сейчас мне двадцать лет, я прекрасно сложена, у меня голубые глаза, округлости и взгляд снизу вверх, белокурые, почти белые волосы, но в этом нет жизни, а потому как мне не сникать на ходу под устремленными на меня взглядами, которые отсылают меня к чему-то такому, что мне не удается увидеть в зеркале, в этих преследующих меня зеркалах магазинов и кафе, где отражаешься в полный рост, и среди них я перестаю существовать, люди проходят мимо, не обращая на меня внимания, мой пол недостаточно выражен, я недостаточно накрашена для женщины, нет, мне нужен какой-то убор, вторая, добавочная оболочка для того, чем я не могу быть без ухищрений, все и так отлично видят, что я женщина, но я должна показать это еще раз, чтобы никто не ошибся, чтобы ни в коем случае не было видно то, что не украшено, необработанное тело, лишенное того, что делает его по-настоящему женским, дразнящим своей ухоженностью, оголяющей одеждой, напомаженным трепещущим ртом, распирающей корсет грудью и беспрестанно развевающимися волосами, потому что стоит им опасть, как забывается то, что они укрыли, плечи, многообещающая спина да затянутая в корсет грудь, которую никак не удается разглядеть.

И меня уже упрекали за то, как я смотрю на женщин, я хочу сказать по-мужски, учащенно дыша и обрывая мысль, но если я и разглядываю их с пристрастием, то наверняка ради того, чтобы уловить в них нечто, чего мне самой не хватает, нечто, что мне не удается разглядеть или заполучить, я должна найти в них какой-то изъян, хоть малюсенький, мое вечное разочарование, потому что чужие изъяны порой так прелестны, так привлекательны, почти прекрасны, потому-то и надо к ним придраться, чтобы очеловечить, чтобы лишить того, что в них есть большего, лучшего, так что они тоже могут смотреть на меня по-мужски, и я, таким образом, могу смотреть на женщину, которая в ответ смотрит на меня, мы прищуриваем глаза, когда это случается, переглядываемся между собой, этакие слепые колдуньи, ревнивые мачехи, свет мой зеркальце, скажи, так кто там на свете всех милей, ну, это точно не я, я это знаю, потому что, разговаривая со мной, мне всегда говорят о ком-то другом, моей особы явно не достаточно для разговоров, и клиенты говорят со мной только о других, рассказывают мне, как те это делают, и какой у них обхват талии, уточняют, какая грудь и какие губы, волосы до самой попы и ноги от ушей, и когда я остаюсь одна, я ищу у себя тот обхват талии и те ноги, ищу, но ничего не нахожу из того, что было отмечено и одобрено, что ж такое случилось, что я настолько не соответствую, настолько вне определения, что зеркала отражают лишь мою подкладку, которая ничего не хочет, не ищет, или самую малость, лишь подтверждение видимости, я декорация, которая демонтируется как только к ней поворачиваются спиной, и когда это происходит, я кричу невесть каким органом, потому что голосом мне кричать не удается, кричать не раздумывая, словно от этого зависит жизнь, словно в каком-нибудь переулке среди ночи, не надо забывать, что крик тоже вырабатывается, это такая же черта женственности, как покачивание бедрами на перроне метро, как платочек, поднесенный к уголку глаз в кино, когда герой покидает героиню, отправляясь завоевывать мир.

А рассказывать про все эти первый, второй, трехтысячный раз, когда мужчины меня брали, можно только в минус, а не в плюс, впрочем, вы ведь уже знаете про сто двадцать дней Содома, вы о них читали, не сумев дотерпеть до конца, ну так знайте, у меня сейчас сто двадцать первый день, все было сделано по правилам и продолжается до сих пор, сто двадцать второй, сто двадцать третий, сначала надо утром связаться по телефону с агентством, чтобы забить место, звонить надо как можно раньше, чтобы мне разрешили выйти в этот день, записали в дневной расклад, не могу ли я поработать на вас сегодня, можно ли мне заняться проституцией в ваших квартирах, и мне очень жаль за вчерашнее, жаль, что не смогла выйти, как договаривались, видите ли, у меня были месячные, но сегодня все кончилось, ну, почти, и я уже обо всем позаботилась, все здесь — губка и красные туфельки, белье и крем для массажа, а после первого утреннего звонка, после того как мне дано согласие хозяина на выход, я должна отправиться на Доктор-Пенфилд в разумное время, потому что клиенты, кажется, уже ждут снаружи, выстроившись в очередь, ждут, чтобы дневная шлюха облегчила их, прежде чем они отправятся по своим конторам, на деловые совещания в центре города, и конечно же, они хотят начать день с той ноги, секс уменьшает напряжение, это общеизвестно, по крайней мере, так утверждают в иллюстрированных журналах сексологи и врачи, так что я должна поскорее явиться сюда, в эту комнату, затаившуюся в самом конце массивного бурого здания, возведенного тут по дешевке во всем своем уродстве, словно гигантский улей, набитый крохотными затхлыми сотами, потом надо сменить простыни, если их не меняли накануне, вытряхнуть мусор из корзин, если еще не вытряхнули, надо подкраситься и ждать, и делать все, что от тебя хотят, но чтобы без шума и чтобы это не вышло за пределы квартиры, ждать телефонного звонка, возвещающего о прибытии первого клиента, ждать, чтобы постучали в дверь, чтобы клиент вошел, заплатил, разделся, и сосать, опять сосать, давать сосать себя, свести контакт к минимуму, я сама так хочу, по крайней мере хотеть — это почти что добиться. А потом трахаться, я сверху, потом снизу и наконец раком, вот что я предпочитаю, потому что так соприкасаются только половые органы, я могу гримасничать сколько влезет, могу всплакнуть немного и даже кончить, но втихомолку, и так шесть, семь, восемь раз подряд с шестью, семью, восемью разными клиентами, после восьмого, как это оговорено, я могу уйти, и как вы думаете куда, к себе домой? ну уж нет, потому что я не хочу возвращаться домой, я хочу только умереть как можно скорее, но не здесь, не в этой комнате, полиция, следствие, родители, внезапно впутанные в это дело, допрос, пытка, и что там еще, мои муки продолжатся и после смерти в тех, кто породил меня, а теперь обнаружил мое фиглярство, мое распутство, то единственное, чем я честно владею, дальше некуда, а вообще-то нет, потому что шлюх ведь множество, и всякого пошиба, особенно моего, из породы молодых, преждевременно постаревших женщин, надоедающих трескотней своих мыслей, плачущих изнанкой глаз, чтобы не подпортить законченный образ шлюхи, брошенной сюда со всеми своими каблуками и насмешливыми улыбками задирать ноги и дразнить клиента неистощимой гибкостью и податливостью.

И надо видеть комнату, где я жду клиентов, надо видеть ее, чтобы что-то понять в этой жизни, состоящей из ожидания, когда мужчина постучит в дверь, надо видеть постель, ночной столик и кресло, образующие треугольник, которые смотрят друг на друга с тех пор, как их поставили, с тех пор, как они начали одиноко служить всем, не принадлежа никому, и нести на себе следы износа, не приобретя души, как вокзальные скамьи, на которых люди теряют терпение, поглядывая на часы каждые пятнадцать минут, надо видеть единственную лампу, из-за желтого света которой дни похожи на вечера, белую кровать из прессованного дерева, под которой скапливаются волосы клиентов, образуя маленькие комочки, перекатывающиеся от сквозняка, стоит открыть дверь, через всю комнату, словно серые котята, комочки, которые я никогда не выметаю, не мешаю им перекатываться туда-сюда, потому что хочу, чтобы они были на виду, чтобы определяли мои отношения с клиентами, мне нравится, когда тем не слишком-то по себе, пусть знают, что они не единственные, кто бывает в этой комнате, что другие тоже сюда заглядывают, что они всего лишь крохотное звено в цепочке приходящих мужчин и тоже окажутся в общей кучке на полу, я хочу, чтобы они поняли, что эта комната не моя и что в ней бывает столько народу, что не стоит труда наводить тут чистоту, ведь в любом случае скоро придет другой, так что ему надо поторапливаться, одеваться, как только кончил, и сразу же уходить, чтобы не столкнуться со следующим, и надо видеть, в какой спешке они одеваются, надо слышать, как бегут по коридору, чтобы заскочить в лифт, надо представить себе их потуги вести себя как ни в чем не бывало, словно ничего такого и не происходит, словно заплатить женщине, чтобы лечь с ней, немыслимо только при свидетелях, и есть еще стопка иллюстрированных журналов, которые я не читаю, купленных агентством и положенных на ночной столик для развлечения шлюх, журнальчики как раз для меня, но, сама не знаю почему, разглядывание полуголых девчонок, которые пялятся на меня своими полуоткрытыми ротиками с каждой страницы, меня не развлекает, а скорее пугает, уж лучше повернуть их лицом вниз, уж лучше сорвать обложку, где томно выгибается старшая телка, лучшая работница месяца, окруженная дурацкими рекламными призывами, всегда одними и теми же, особый секс, все для секса, будто мало заниматься им все время, будто о нем надо еще и говорить, снова и снова, раскладывать по полочкам, распространять, десять неотразимых уловок обольщения, десять платьев, чтобы вскружить голову, и как ненароком наклониться вперед, чтобы встало у начальника, надо бы их изорвать в клочки один за другим, забросить под кровать к оберткам от презервативов, валяющимся тут же, потому что мусорной корзины нет под рукой, потому что она и так переполнена, но это бесполезно, потому что их слишком много, другие журналы положат стопкой сюда же на следующей неделе, другие телки будут искушать меня изодрать их в клочья, ничего не поделаешь против того, что возобновляется каждую неделю, так что лучше их не трогать, пусть остаются со своими пятнадцатью годами и изощренной полуоткрытостью рта, пусть остаются в своем королевстве жутких поз.