Читать книгу 📗 "Тонкий дом - Жаворонков Ярослав"

Но и на домофон никто не ответил.

Соседка, устав ждать, пока Сава назвонится, была в соответствии с возрастом дальнозорка. Потому с двух метров увидела, в какую квартиру рвался Сава.

— Вы к мальчику? — с надеждой спросила она.

— Нет, почему? — сжимая завернутые в целлофан упругие стебли, ответил Сава. — К Ла… Марине. Вы знаете их, да?

— Ну… Марины-то нет…

— Не знаете, когда вернется?

— Ох. Так и не вернется она…

А все потому, что Лебедянский, увлеченный Мариной, опять не усидел дома. Спустя недели репетиторства и распивания чаев он решил, что пора переходить к решительным действиям. К тому же наконец-то закончил с огромной, непокладистой рукописью Геры, отправил ее бывшему ученику и теперь был легок и свободен.

Позвонив Дане, якобы для уточнения темы сегодняшнего вечернего занятия, он узнал, во сколько тот вернется домой: поздно, перед самым занятием. Марина должна была вернуться скоро.

Он ждал ее у дома час — пришел заранее, благо было тепло. И тоже с букетом, и тоже скромным.

Лебедянский дождался Марину и сказал, что перепутал время, нечаянно приехал раньше. Она его впустила и проводила в кухню.

— Вы же знаете, Марина, — вздохнул Лебедянский, — что я очень, очень ценю наши эти вечера…

— Ну да.

— Ваш замечательный чай… — Лебедянский зачем-то погладил кружку.

— Ну…

— Так пахнет…

— Я вам покажу упаковку, он везде продается.

— И вы тоже…

— М-м.

— Как Даниил, готов к экзаменам?

— Да, все повторяет. Молодец.

— Так хорошо сидим.

— У вас занятие во сколько?

— Так приятно, знаете ли, поговорить с умным, интеллигентным человеком.

— Конечно.

— Таких сейчас редко встретишь. Знаете ли, сплошное хамство и невежество.

— Спасибо, что согласились заниматься с Даней.

— Просто невозможно.

— Наверное.

— Страшно представить, к чему это все может привести. Мы просто выродимся…

— Так у вас во сколько…

— И я вот подумал, знаете ли, Марина, пока, так сказать, мы все еще не во аде, хе-хе… Я и цветы вот принес.

— Я вижу. Они у вас на коленях.

— Так, собственно, я о чем: сходите со мной отужинать? Недалеко от моего дома, это у Моргородка, чудное кафе, мы в нем замечательно…

Марина смеялась редко, но тут не сдержалась и прыснула так, что заплевала Лебедянского. Еще с минуту не могла успокоиться, с перерывами на смех пытаясь внятно сказать:

— Сергей Геннадьевич, вам, кажется, пора.

Лебедянский вскочил:

— Нет, подождите! Вы не понимаете!

— Конечно, но вам правда пора.

— Марина, вы…

— Спасибо за помощь, но экзамен уже скоро, так что больше вам приходить не нужно. — Марина оттесняла Лебедянского от стола в сторону двери.

— Марина! Да вы!.. — хлопал он дрожащими губами.

Марина оперлась на здоровую ногу и приготовилась слушать обвинения. Но Лебедянский схватил со столешницы нож.

— Вы, Марина!.. — Его рука дрожала.

Больше слов не было. Лебедянский ударил Марину ножом в грудь.

Марина посмотрела на нож, на Лебедянского — вопрошающе и немного грустно. За что, Сергей Геннадьевич? Я же ничего не сделала.

Лебедянский, словно поняв, что совершил ужасную ошибку, вытащил нож. Из груди Марины выплеснулась кровь, прямо ему на руки.

Марина захрипела, согнулась и с грохотом упала на пол, уронив стул. Правое легкое выпускало воздух, сдуваясь, как шарик после праздника. Лебедянский с широко распахнутыми глазами смотрел то на Марину, то на нож в руке. Хороший нож, острый.

Пару минут из Лебедянского доносилось только мычание. Не выпуская нож, он побрел к выходу, опираясь о стены руками в уже полузасохшей, но еще липкой крови, оставляя на обоях следы ладоней. Дальше события у него в голове сжались в один комок склизких угрей:

Лебедянский побежал к лифту;

долго тыкал на бесчувственную кнопку;

через общий балкон вышел на лестницу;

начал спускаться;

услышав голоса внизу, начал подниматься;

услышав голоса наверху, снова начал спускаться, а голоса внутри говорили, что деваться некуда. За два этажа до спасительного выхода он — вспотевший, в крови, с ножом в руке и с безумными глазами — налетел на соседей. Женщина онемела и прижалась к стене, а ее муж спросил, не вызвать ли скорую. Лебедянский умчался обратно наверх, когда сосед потянулся за телефоном, чтобы позвонить в полицию, свободной рукой обнимая жену.

Дверь в Маринину квартиру Лебедянский оставил нараспашку. Забежав обратно в кухню, он рухнул у распластанного тела Марины. Медленно погладил ее по щеке, спустился к шее, ключицам, груди. Сжал нож, неожиданно крепко — крепче, чем когда ударял Марину. Отчаяние и страх в нем разбавились решимостью. Ему казалось, что выход остался только один. Сэппуку. Только оно, по мнению Лебедянского, позволило бы уйти с честью.

Видела бы его в этот момент Нина — умерла бы еще раз, только от смеха. Всю жизнь не мог ничего сделать нормально — и сейчас не смог.

В итоге у Лебедянского теперь была пропорота тонкая кишка. Он свалился на пол рядом с возлюбленной. Успел увидеть разводы у плинтусов, слипшуюся с жиром пыль в углу кухни, а после поднялся спазм, огромный как вал, и профессор выблевал весь выпитый чай.

— Ну и увезли его.

— Куда увез… стойте, стоп, что?! Что с Ларой, она жива?!

— Марина?..

— Да Марина, Марина, жива она? Что с ней?!

— Умерла она. Сразу умерла, говорят. Не дотерпела до скорой даже.

Саве показалось, что цветы, лежавшие у него на коленях, скукожились и почернели.

— А его-то увезли, полиция увезла… Не знаю, что там. Сын у Маринки остался. Я думала, вы к нему… а его же нет.

— А что… Где он?

— Так забрали его.

— Куда забрали? — лишившись терпения, Сава был готов переехать женщину коляской и найти какую-нибудь другую соседку.

— Не знаю. Забрали и увезли, военные какие-то. Прямо у дома. Говорят, что в армию, но я почем знаю. Даже вещи собрать не дали. — Женщина помотала головой, дескать, что за люди, до чего себя доводят, и зашла в дом.

Саву не слушались руки, не слушался джойстик коляски, цветы упали на асфальт, не получалось думать ни в одном направлении, мозг колыхался, как холодец на тарелке.

Сава спустился по крутому пандусу, заказал такси, дрожащими пальцами вбив адрес в приложении. И вернулся в отель. Там, немного успокоившись, он снова позвонил соседскому сыну, который помог найти дом Марины.

Даня не успел заново, на этот раз осознанно полюбить живую мать — ему осталось любить только память, только ее старое фото и несколько — общих, из его детства. Только родную квартиру, а вместе ней — накопления, которые Марина делала всю сознательную жизнь, боясь оказаться ни с чем и сына оставить нищим, какой сама была в детстве. И еще коробку со странными, непонятными ему безделушками, которую он вытащил из взорвавшегося пылью шкафа с запахом будто из склепа.

Буриди увезли на скорой, с разорвавшимся кишечником, который врачи на какое-то время починят, зато, настороженные анализами, проведут ряд обследований и обнаружат рак яичек, обильные метастазы в лимфоузлах и абсолютную, глухую безнадежность.

А Даню — не вовремя, некстати ставшего весной совершеннолетним — забрали, куда было нужно. Успели в весенний призыв, в начале июля, сразу после объявления результатов ЕГЭ (которые у Дани были впечатляющими, несмотря на то что сдавал экзамены он в отрешенном состоянии, совсем не думая о поступлении в вуз) и вручения аттестата.

Сава знал об этом в общих чертах, а сын хунковских соседей, сержант полиции, помог выяснить детали.

Если бы Буриди вцепился в Даню мертвой хваткой, не помогли бы никакие сержанты. Но Буриди о нем больше не вспоминал: после Марининой смерти мстить было незачем, да и все мысли теперь занимало здоровье. Поэтому у Савы получилось помочь сыну той, о которой он думал большую часть своей жизни. Пришлось напрячь разных людей, вручить им немало наличных в разной валюте, хоть это и не опустошило его счета, ежегодно пополняемые благодаря пчелиному бизнесу.