Читать книгу 📗 Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Я не мог вычленить какого-то одного Сарьяса. Со всей ответственностью заявляю вам нынче, что после долгих поисков Сарьяс-и Субхдама я так и не нашел подлинного Сарьяса — мальчика, чей образ отпечатался у меня в памяти. Зато я увидел целый мир, в котором он затерялся. Вернувшись после визита к Са-и Джалал-и Шамсу, я до поздней ночи разговаривал с сестрами в белом — пылая энтузиазмом дервиша, который беседует с Аллахом. Я им поведал, что Сарьяс — это другое имя человека, безбожного человека, который был сожжен и воскрес здесь, на земле, а теперь его раз за разом изгоняют, а он все возвращается. Сестры в белом взволновались и впали в отчаяние, и я не мог этого понять.

Я воздел во тьме руки и обратился к ним:

— Лала моя, Шаша моя [66], чему быть, того не миновать, пусть жизнь идет своим чередом. Пусть поиски приведут меня в пустыню и ненастье, в темные башни из слоновой кости, к далекой двери, от которой у людей нет ключа. Что вы тревожитесь обо мне? Моя задача — прочесать в его поисках все моря. Я знаю, вы сейчас спросите, которого Сарьяса я стану разыскивать, что в нем такого особенного, что я готов, подобно безумцу, ради него отдаться на волю волн. Не знаю — возможно, эти мальчики лишь бессчастные души, снизанные вместе сатаной, каждый ведет к следующему. Я готов пройти столько, сколько получится. Я буду следовать по этому пути, пока разум мой в состоянии сладить с этим окаянным сумбуром, и неважно, кто ведет меня за руку, Бог или дьявол.

На следующий день я взял у сестер в белом на время стеклянный гранат и отправился к молодому антиквару Са-и Мужда-и Шамсу. Он ничем не походил на старца, которого я видел в горах. Восседал в просторном кабинете и говорил с самоуверенностью, какую я видел только у политиков, иногда выступавших, сидя за своими столами, по местному телевидению. Голос у него был хрипловатый, в нос — как будто он обращался к женщинам и хотел произвести на них впечатление. Я протянул ему письмо от отца и стеклянный гранат. Он открыл поместительный сейф, стоявший рядом с письменным столом, и достал другой гранат, почти такой же.

Безмолвно их сравнив, он произнес:

— Я за ним присматриваю по просьбе отца. Он нам не родня. Ими занимается иностранная организация. — Он посмотрел на меня. — Вы знаете, в каком он состоянии? Вы его видели? Вам известно, как он теперь выглядит?

— Нет, — ответил я. — Откуда? Я его еще не видел.

Он потянулся к ключам от машины.

— Поехали.

Он отвез меня к большому зданию в новом районе города.

— Сам я, господин, его не знаю, — сказал он по дороге, покачивая головой. — По просьбе Са-и Джалаля я делал для него все возможное. Нашел организацию, которая занимается парализованными и искалеченными детьми. Возможно, его увезут в Европу. Врач сказал мне, что его случаем заинтересовались какие-то ученые. Я уже давно прошу отца во все это не соваться, но он стоит на своем. Хочу вам еще раз повторить, господин: все, что я для него делал, я делал только ради Са-и Джалаля.

Он высадил меня из машины в тот жаркий и пыльный день, и больше я его никогда не видел. Да, то была моя единственная встреча с Са-и Мужда-и Шамсом, человеком, который должен был отвести Мухаммад-и Дилшуша к Сарьясу Последнему. Но из нашего разговора стало ясно, что он ничего не знает про Мухаммада и не слышал истории других Сарьясов. Он сказал:

— Времени мне хватает только на собственную жизнь. Я много лет добиваюсь у Са-и Джалал-и Шамса: «Что это за стеклянный гранат? Давай я его выброшу. Мой сейф не помойка». Но он каждый раз, приезжая в гости, просит открыть сейф и показать ему гранат, а потом плачет. Я его каждый раз спрашиваю: «Пап, да что это за штука? Каких времен? Это не антиквариат. Зачем он мне сдался?» Только зря место переводить! А он каждый раз наказывает его не выбрасывать, мол, когда-то через него откроется великая тайна.

Стоя у того здания, он передал мне гранат и сказал:

— Я его хранил долгие годы. Теперь он ваш. Когда увидите Са-и Джалал-и Шамса, скажите, что я передал его вам в надежные руки — пусть не думает, что я его подвел.

Я успокоил его:

— Не переживайте. Я все так и сделаю.

Он выпустил меня из машины и спросил, забрать ли меня потом обратно.

— Вы очень любезны, но не надо. Мне ведомы все дороги в мире.

Не знаю, почему он не стал заходить внутрь, — наверное, ему невмочь было вступать в мир детей, которые там жили. Не из тех он был, кто позволяет земным невзгодам испортить себе жизнь. Отъезжая, он довольно безразлично мне погудел на прощание и скоро скрылся вдали.

Дом для подростков-инвалидов построила иностранная организация. Не могу вам точно сказать, сколько там было комнат, но складывалось впечатление, что нет конца извилистым коридорам, просторным холлам и палатам. Снаружи казалось, что это обычное здание, внутри же оно тянулось до края вселенной. И скажу я вам, друзья мои, что до конца не забуду того душераздирающего странствия по коридорам, кабинетам и палатам.

В палатах лежали молодые люди, изуродованные и изувеченные. Мальчишки без рук, без ног, странные существа, каких больше нигде не увидишь. Мальчишки, которых расчленили, а потом неумело сшили заново. Судя по всему, палаты делились по медицинским показаниям пациентов. В начале череда длинных палат, где лежали юноши совсем без ног — они передвигались, подтягиваясь на руках. Некоторые находились в одеялах, превращенных в гамаки, и покачивались в воздухе. Другие будто бы свисали с костылей, а некоторые спали под железными койками, бросив рядом тарелки и поглядывая на проходивших мимо.

Рядом было отделение для безруких. Невероятное зрелище: сотни юношей без рук, тарелки они держали в зубах, подносы несли на головах, шествуя по коридору, будто участники долгой безмолвной гонки.

Я переходил из палаты в палату, в нос мне шибало запахами этого страшного мира. Я гадал, как в одно здание может вместиться столько страданий: тысячи детей и юношей-инвалидов, которые безмолвно перемещались туда-сюда с полным равнодушием к окружающему. Я не припомню другого такого же тихого места в мире: почти ни звука. Переговаривались они пугливым шепотом, а если им задавали вопрос, отвечали приглушенно, почти неслышно.

В отделении для слепых меня встретило серое спокойствие, как будто из-за неспособности видеть все картины и цвета полностью выцвели. В отделении для глухих царило молчание, какое я помню только в пустыне. Еще в одном отделении я увидел молодых людей, тела которых, казалось, развалились на части, а потом были собраны заново — этакий коллаж конечностей, приставленных одна к другой. Можно было подумать, что голова одного крепится к телу другого, глаза одного пересажены в голову другого, нос пришит на чужое лицо — как будто их не только порвало на куски, но еще и перемешало, прежний комплект уже не составишь. Их будто бы собрали из тысяч ошметков других людей.

— Знает кто Сарьяс-и Субхдама? — спрашивал я, обходя коридоры, кабинеты и палаты.

— Не знаем, — откликался тихий голос, и всякий раз невозможно было определить, кто говорит, откуда донеслась фраза. Я оглядывался, чтобы это выяснить, но на меня никто не смотрел.

В результате я обнаружил Сарьяс-и Субхдама в самом конце коридора, в отделении «Дети пламени», где находились мальчишки, получившие ожоги во время войны. Я встал у двери и громко произнес:

— Прошу прощения. Знает ли кто из вас Сарьяс-и Субхдама?

По палате бродил худосочный юноша в майке и кальсонах. Тело его было страшно обожжено. Со стянутого лица смотрели голубые глаза без ресниц и бровей. Он встал передо мной точно призрак, выходец из кошмара, и тихо произнес:

— Вас прислал Са-и Джалал-и Шамс?

Я прошептал ему на ухо:

— Да, он. Меня прислал Са-и Джалал-и Шамс. Это ты — Сарьяс-и Субхдам?

Он взял мои руки в свои и тихонько повел к выходу. Рассказал, что в этих палатах живут дети пламени, сотни молодых людей, чьи тела огонь расплавил будто свечной воск. Тела стекали с кроватей, как резина, которая остыла прежде, чем ее успели влить в форму. Некоторые, похоже, продолжали гореть, потому что, если посмотреть в глаза, там блестели сполохи, а дыхание их было подобно жару из раскаленной печи. В этих палатах гулял горячий ветер, сильнее, чем в пустыне.