Читать книгу 📗 Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Юноша — он, наверное, был в лучшем состоянии, чем другие, — сказал мне:

— Имя мое Астер-и Камил [67], но меня называют Черной Звездой, потому что лишь я один могу выходить отсюда в самое темное время, после полуночи, чтобы увидеть темные улицы и базары. Знаете, как я получил ожоги? Конечно, не знаете. Это случилось в зеленом пшеничном поле. Я спал под чистым небом с дочерью шейха. Нас подожгли ее родственники. Мне удалось добежать до воды. Она не выбралась и сгорела прямо в поле. — Он говорил необычайно тихим голосом, как будто мы находились в грозной тюрьме, а не в больнице для инвалидов. Обгорел он так сильно, что трудно было себе представить, как он выглядел раньше, но взгляд остался бодрым и искристым.

— Вы знаете, почему здесь так тихо говорят? — осведомился он.

Я ответил отрицательно.

— Сейчас расскажу. Здесь все кричат и стонут. Если шуметь, это мешает врачам и персоналу, которые живут этажом выше. Они однажды пришли и выгнали всех, кто кричал и стонал. Если хочешь тут жить, чтобы у тебя была еда и теплая постель, не вздумай кричать. — Тут он вдруг осекся, посмотрел на меня с подозрением и спросил: — А вы кто такой? Не похожи на человека, который тут уже бывал да и вообще жил в этом городе.

Я без смущения взглянул на него и ответил:

— Я отец Сарьяс-и Субхдама.

Ничего не отразилось в его глазах, как будто он не хотел, чтобы я вглядывался в них слишком пристально, как будто бы знал, что чистота и глубина его взгляда способны выдать тайны его сердца. Он понурился и произнес:

— Я вас раньше никогда не видел. — А потом, будто испугавшись, снова вскинул на меня взгляд. — Сарьяс-и Субхдама отправляют в Европу. Он уже прошел отбор. Увезут через несколько дней. Будут там изучать. Их пятеро едет. Два англичанина их отобрали. — Он снова печально понурился. — Меня не взяли. Им нужны те, кто получил поражение тяжелым оружием. Отбирают тех, у кого ожоги от бомб и химического газа. Один из них потрогал мою голову и сказал: «Этот не подходит». — Он указал на своих друзей: — Нас называют детьми пламени, потому что мы все прошли через огонь. Раньше это отделение называлось «Ад», но однажды приехал поэт и придумал это «Дети пламени». Даже написал длинное стихотворение, его читали по телевизору. Потом приехал и нам тоже прочитал. Очень длинное. Я ничего не помню. — Он помолчал. — А вы знаете, что Сарьяс-и Субхдам не говорит?

Я не выспрашивал у Са-и Джалал-и Шамса подробностей, потому что мне хотелось самому обнять Сарьяса, дотронуться до него, осознать его страдания.

— Нет, я не знал, — ответил я.

Он продолжил, голосом еще тише и печальнее: — Он не говорит. С тех пор, как обгорел. Может произнести несколько слов, которые существуют только в его воображении. У нас койки рядом. Я по многу дней собираю его слова в цепочку, но даже тогда совсем не все понятно. А кроме меня, этого вообще никто не умеет. — Он скромно склонил голову. — Все потому, что у нас койки рядом.

Коридоры оказались куда длиннее, чем я думал.

Пока мы по ним шагали, Черная Звезда заметил:

— Сарьяс вас не узнает. Он никого не узнаёт. Однажды к нам приехал слепец с другим молодым человеком, но Сарьяс не знал, кто это такие. Я только через неделю собрал его слова в цепочку и понял это.

Сарьяс-и Субхдам сидел на последней койке в палате в самом последнем коридоре. Черная Звезда указал мне на него, я медленно к нему приблизился. Он перебирал длинную низку четок. Я все не мог понять, почему Са-и Джалал-и Шамс против того, чтобы я его увидел, и понял, только когда подошел поближе. Аллах, какой ужас! Глаза его будто вплавились в щеки, а по щекам будто провели когтями, обнажив кости. Губы вывалились на подбородок, уши отогнулись от головы, и еще казалось, что порыв ветра вздыбил ему волосы. На правой стороне лба кожа словно лист нависала над глазом, и видеть он мог, только если приподнимал эту складку и удерживал. Правый глаз был гораздо меньше левого, а левый непропорционально раздался в стороны. Нос напоминал шматок обгоревшего мяса, дышал мальчик с присвистом. Я подошел, поклонился, поцеловал его обгоревшие ноги. Будто бы преклонил колени перед крошечным богом. Никто, кроме Черной Звезды, не видел, что я делаю, даже сам Сарьяс. Жизнь обошлась с ним так сурово, что он даже не чувствовал моих слабых, лишенных смысла поцелуев. Тут-то я и вспомнил слова Са-и Джалал-и Шамса: «Никогда уже любовь не залечит раны этих детей».

Любовь моя припозднилась, а запоздалая любовь всегда ближе к состраданию и сожалению, чем к любви. Я стоял рядом с этими юношами, и мне казалось, что мое земное странствие завершено, что нет во вселенной мига более значимого, чем тот, когда я склонился в поклоне и поцеловал сына, не ведающего о моем присутствии, живущего в собственном мире.

Похоже, он так до конца и не вырос. После увечья он почти все время проводил в затемненных помещениях. Как я понял, прежде чем попасть под опеку этой организации, он долго сидел в темном помещении в мечети с несколькими другими бедолагами. Спасло его вмешательство Са-и Джалал-и Шамса. Двигаться он не мог. Ноги у него остались крошечными, как у ребенка. Рост их остановился в тот день, когда он получил ожог от бомбы. Выросло лишь туловище, но и оно было искалечено.

Он ничего не знал ни о своем детстве, ни о внешнем мире. С трудом видел и почти не говорил, хотя Черная Звезда и утверждал, что понимает некоторые слова Сарьяса.

Я встал перед ним и сказал:

— Я твой отец.

Он посмотрел на меня без всякого выражения и ничего не ответил, как будто никогда раньше не слышал этого слова. Но потом он заметил стеклянный предмет у меня в руке и произнес:

— Гранат. — Понурился и печальным голосом несколько раз повторил то же слово.

Я осторожно обнял его, прижался губами к искалеченному лбу, поцеловал. Никогда я еще никого так не целовал, да и его, похоже, так никогда не целовали. Труднее всего было придумать, как найти путь к его сердцу.

После поцелуя он с довольным видом поднял голову и произнес:

— Завтра. Завтра.

Черная Звезда — он стоял рядом — заметил:

— Через несколько дней вы научитесь разбирать, что он говорит.

В жизни порой наступает миг, внезапно открывающий совершенно новую главу. Мальчик, лежавший передо мной, выбравшийся из огненного пекла, мальчик с искалеченным телом, сохранившим запах всех затененных комнат, в которых он вырос, был моим сыном. Я впервые в жизни смог обнять того, кого имел право назвать своим сыном, то есть настал миг, о котором я так много думал в пустыне. Нет, не сочтите, что, увидев его, я перестал горевать по двум другим Сарьясам. Нет, обняв его, я не забыл про Сарьяса Второго в его темнице и не утратил духовной связи с могилой Сарьяса Первого, упокоившегося среди терний и плевел на дальней равнине. Нет, что вы, я не забыл про беззащитных детей, у которых нет ни родных, ни друзей, ни наставников, которые волей судеб оказались на базарах, в деревнях, на поле боя. Но в тот миг, когда я обнял Сарьяса Последнего, я осознал, что никогда не смогу стать настоящим отцом. Я открыл глаза, и мне стало ясно, что во мне нет чего-то важного, что необходимо настоящему отцу. У меня были только могила, изувеченное ожогами тело, несколько кассет и два стеклянных граната. Как Сарьясы так и не стали друг другу братьями, так и я не мог стать им отцом. Мы составляли вымышленное семейство, и исправить это могло лишь нечто большее, чем братские или отцовские отношения или обыкновенная любовь.

Когда я обнял хиленького, почти лишенного разума юношу, где-то глубоко внутри меня вспыхнул свет. Я понял смысл клятв, которые связывали Сарьяса Старшего и его друзей, понял смысл договора, который заключили между собой Лавлав и Шадарья. В тот миг ко мне пришло понимание, что эти договоренности были единственной их защитой от пустыни и пустоты, от страха утратить друг друга.

И пока я его обнимал, цепляясь руками за его шею, как утопающий в наводнении цепляется за ствол дерева, я ощутил жар его тела; я ощутил негасимое пламя в его душе. Тогда я и понял, что нас должна связать нерушимая клятва, обещание, выходящее за пределы отцовства, любви или сострадания. Пока я его обнимал и вдыхал его запах, в голове у меня гулко звучали слова Са-и Джалал-и Шамса. Я еще раз заглянул Сарьясу в глаза, обхватил его руками. Поцеловал, прижал тонкие обожженные ручки к своей груди. Заплакал, опустил голову ему на грудь — туда, где свободно циркулировала кровь.