Читать книгу 📗 "Тонкий дом - Жаворонков Ярослав"

В один из таких обдумывательных — если хотите, стратегических — дней она впервые и увидела материнские глаза. Она сразу их узнала. Те лежали с ней на диване, смотрели на нее. Глазные нервы лениво тянулись за покрасневшими яблоками, как хвостики у новогодних хлопушек, а на сами глазные яблоки налипла пыль и шерсть с пледа. Лара отодвинулась к стене и тяжело и быстро, как ножной насос, задышала. Она все поняла. Этот вечный укор. Это вечное «я тебе говорила». В груди что-то заволновалось, пошло, пошло к горлу, и Лара выблевала на плед завтрак.

В горле теперь жгло. Она смотрела на куски колбасы с подливкой из желчи и на глаза. Глаза же смотрели на нее неотрывно.

— Ну нет! — рявкнула она. — Щас ты мне еще рассказывать будешь.

Схватила оба глаза и побежала в туалет. Сухие, нелипкие, плотные, но пружинистые. Мамины голубые глаза. Подняла крышку унитаза и смыла их. Вышла в коридор, стараясь дышать максимально глубоко. Быстро побежала обратно к унитазу и еще очень долго выблевывала желчь, и себя, и маму. «Надо спросить у Юли, — мелькнуло у нее в голове после очередного приступа, — может, попробовать к ней на работу».

Вечерние смены Саву не напрягали. Работа как работа, наверное, считал он; до этого только горбатился у отца и отцовских приятелей на участках, сравнивать было особо не с чем. Он с любопытством смотрел на коллег, которые с разных концов города приезжали в кафе, стекались, как мелкие ручейки, в одну глубокую канаву.

На второй же день познакомился с Ингой, официанткой из старших. Под «Отпетых мошенников», доносившихся из большого радио на столике, по барной стойке бодро пробежал таракан. Сава засмотрелся, словно не понимая, что делает таракан на барной стойке, и тут на коричневое тело со шлепком опустилась книжка для счета.

— Чего смотришь-то стоишь? — спросила Инга. — Убежит еще на кухню, блин. Или в зал.

— Я… а-а, э-э…

— Инга. — Девушка салфеткой вытирала раздавленного таракана с обложки. — Давай заказ неси, потом на меня поглазеешь.

Хотя глазел-то главным образом не он. Инга закидывала на нового коллегу небольшие крючочки на тонких лесках, смотрела много, как глаза Лариной матери, но Сава пока этого не замечал, он все еще не мог поверить, что живет вместе с Ларой, и все внимание сосредоточивал на ней.

Юля приходила с ночных смен обычно ближе к утру. Уставшая приходила, но деньги у нее всегда были. И кожаные мини-юбки, джинсы с заниженной талией, облегающие кардиганы и платья — были. Лара завидовала. Хорошая газовая плита, стройный, не пузатый холодильник, по телевизору и видеоцентру в каждой комнате. Лара прохаживалась по квартире, посматривала на это убранство наступившего времени — рубежа веков, присматривалась к соседке. Однажды решилась заглянуть к ней в комнату:

— Юль! А можно устроиться к тебе в мастерскую работать?

— Не поняла. — Юля сидела с журналом на кровати и все поняла, но выгадывала время, перебирала варианты.

— Ну, вам нужны, может, еще помощницы. Или что ты там делаешь, с машинами этими, вот я тоже хочу.

Юля задумалась, пытаясь вспомнить, что именно она успела наговорить про работу. Пора бы уже записывать, в очередной раз напомнила она себе.

— Давай я спрошу. Но вроде сейчас никто не нужен. — Увидев разом поникшее лицо Лары, добавила: — Ну я спрошу, спрошу.

— Супер. — Лара улыбнулась. — А что нужно будет делать?

— Ты подожди, давай я сначала узнаю все, потом тебе скажу. Чего мы просто так сейчас будем?

После этого разговора Лара еще долго улыбалась. Приближался вечер, и на волне понесшего ее вселенского счастья она даже спустилась и пошла в сторону Савиного кафе, а когда встретила Саву, идущего со смены, — обняла его, и внутри у нее в ту ночь было спокойно из-за того, что все (по ее мнению) начало обустраиваться, как обустраивается дом, и внутри у нее было тепло, и только приснился громадный истукан — появился ненадолго и вскоре разбился вдребезги. Наутро она о нем быстро забыла.

Юля же после их разговора с Ларой мысленно давала себе оплеухи, особенно после того, как действительно сдуру обмолвилась начальнику о новой соседке и ее поиске работы, а он сказал:

— Дак давай, если нормальная.

— Да где, она ж ни черта не знает. Шарахается от всего, будто только из клетки выпустили. Ее у нас кондратий, поди, хватит.

— Ты тоже не знала ниче, когда приходила. Никто ниче не знал. Вон Люся, Люсь, ты знала, когда приходила?

— Чего?! — крикнула из кресла подпиливающая ногти Люся.

— Вишь, и она тоже. А сейчас вон…

— Там пацан есть, все на нее посматривает. — Савины неумелые, неоформленные взгляды на подругу Юля заметила в первый же день. — Хотя они вроде не вместе.

— Дак пацан не стена, подвинется.

— Ой, да ну на фиг. — Юля сгребла косметику в сумку и встала. — Уборщицей пусть устроится.

Тяга становилась все неконтролируемее, все безумнее и страшнее. Марк был с ней круглые сутки, стоял в каком-то бесконечном стеклянном коридоре, сквозь полупрозрачные заляпанные стенки которого виднелась одна большая тьма. Он старался принимать дозу как можно чаще, почти ежедневно или хотя бы через день, в зеркале видел собственную тень, бледного пацана с красными глазами. Руки превратились в ветки, неловко обмотанные кожей, с нарывами, где-то почти без вен, его все время бросало то в адский жар, то в усыпальный холод.

Компания раз на раз не приходилась, люди приходили разные. Первые лежали с отходняком, вторые бегали в полуподвальные ломбарды, пытаясь обменять на мелочь последний бабушкин антиквариат, третьих увозили лечиться родственники, четвертых арестовывали, пятых выносили вперед сапогами. Первые через сутки становились вторыми, третьи возвращались и превращались в первых, все в итоге заканчивали пятыми. Их было то двенадцать, то пятнадцать, кто-то исчезал, кто-то вливался, а в среднем собиралось по пять-семь.

Но в этот день были только Марк и Даша. С проколотым языком, бледная и красивая, она сидела на лестнице, расставив длинные ноги. Марк прислонился к решетчатой двери на крышу и на эти ноги залип. Ловил приход.

— Чума, — хрипнула Даша, безэмоционально, констатируя, будто увидела больного и определила диагноз.

Марк поддакнул.

— У тебя еще будет, если че?

— Ага. — Марк мысленно пошарил во внутреннем кармане куртки в поисках мятых купюр.

— Ну, значит, возьмем.

Он угукнул в ответ, а она прокашлялась.

— Прикольно, что родаки тебе дают. — Дашу начало отпускать быстрее. Ей было простительно, она сидела дольше. — Так любят тебя? — Мотнула скатавшимися недодредами, будто Хищник из фильма со Шварценеггером, который иногда ставили по субботам.

Марк пожал плечами.

— Или не знают на что?

— Да знают. — Марк вспомнил дребезжащеслезные глаза матери, когда она протягивала ему деньги на неделю, и когда протягивала еще, потому что он быстро все тратил: «Держи, держи, сынок. Я у папы еще возьму». — Знают.

— Лю-юбят. — Даша потянулась к нему, чтобы потрепать по голове, но потеряла равновесие, и рука опустилась Марку на надплечье. И крепко сжала его. — Наш богатенький мальчик. Наш Бурати-ино. А че мы не дали тебе такую кликуху?! Не хочешь? Буратино! — Оттолкнулась от него — отделилась, как ступень ракеты, — привалилась к стене и, путая слова, громко запела песню Тортиллы из старого фильма.

Под это мычание, становившееся все более монотонным, Марку привиделись его родители.

Мать.

Последние недели ходила с красными глазами, будто это в ее венах шпарило разбодяженное месиво, а не в его. Долго старалась на него не смотреть, а теперь поглядывала из-за угла — из коридора у кухни, когда он шарил в холодильнике (а есть шел к себе, и тарелки с кружками копились у него в комнате золотыми горами, как в пещере дракона, — хотя ел он все реже и реже и покидал свою комнату все реже и реже); из коридора у гостиной, когда он лежал перед телевизором; из гостиной, когда он в прихожей надевал, не расшнуровывая, кроссы; из окна их квартиры, когда он выходил из дома, огибал детскую площадку и исчезал в большой, как ворота в ад, арке. Он чувствовал ее взгляд, знал, что она смотрит и пытается насмотреться, понимает, что любой раз может стать последним.