Читать книгу 📗 Сны на ветру, или Плотоядное вино - Стасевич Виктор

— Пусть молодец себе возьмёт. Думает, что с таким фингалом он уговорит девку, да ему сейчас хоть бриллиантовых нарциссов насыпь в ведро, всё равно его пошлют подальше.

— Э-э, Ивановна, — поцокал языком армянин, — опять за собой не убираешь, ругаешься. А тебе, — обратился он к Петру, — в самом деле нужен хороший букет?

— Да.

— Большой? — с интересом посмотрел на него торговец.

— Немаленький.

— Тогда я — Ашот. — Он протянул руку через прилавок.

Пётр пожал её, у армянина неожиданно оказалась тонкой рука, холёные пальцы музыканта, но ни как не торговца.

— Я — Пётр, — ответил ему юноша.

— Вот и хорошо, — проговорил Ашот, — теперь помоги мне, возьми веник этой сумасшедшей и мои цветы прихвати, до следующего дня они не устоят. Выкинь их вон в тот мусорный бак, а я пока соберу вещи.

Пётр взял мокрую кучу завядших цветов, сверху положил розы армянина, повернулся в сторону мусорных баков, но потом остановился и недоумённо спросил:

— Зачем мне это делать?

— Как «зачем»? — вопросом на вопрос ответил ему Ашот. — Сейчас пойдём ко мне, там, в парнике, выберем тебе хороших цветов, таких, что ах! И неизвестная лебедь поплывёт в твой пруд.

— Какая «лебедь»? — опешил Пётр.

— Ты для девушки цветы решил купить? — опять задал вопрос Ашот и сам же ответил: — Для девушки, а они, как лебеди, красивы, грациозны, хочется их взять в руки, привести в дом. Я сравнил твой дом с прудом, понял?

— Теперь да.

— Хорошо, — обречённо ответил Ашот, — сейчас, главное, всё для неё, потом узнаешь, что лебедь ест зерно, гадит в твой пруд и засматривается на соседского петуха, гордо выставляющего свои перья, как расписной жостовский поднос… — тяжело вздохнул и поторопил его: — Давай, не стой, уноси мусор, да пошли, время к обеду.

Пётр отнёс завядшие цветы к мусорному ящику, набитому разным хламом, положил их сверху картонных упаковок, прошептал: «Покойтесь с миром» — и пошёл к выходу, где его уже ждал Ашот с небольшой двухколёсной тележкой. Юноша хотел взять тележку, но цветочник улыбнулся и с тихой благодарностью сказал:

— Не надо, пустая, лёгкая, я привык.

Они молча пошли вдоль трамвайных путей, затем на очередном повороте Ашот кивнул ему, и они вошли в чистенький тихий проулок. Третий дом в проулке был армянина. Они вошли во двор, заасфальтированный, аккуратный, тщательно выметенный. У стены дома цвела сирень, а вдоль ограды — яблони. Небольшое крыльцо, застеленное пятнистыми ковриками, застеклённая дверь, небольшая лавочка и в углу двора беседка с высоким резным бортом создавали уют и умиротворение. Неожиданно дверь открылась, и на пороге появилась черноокая девчонка лет пятнадцати.

— Карина, детка, — обратился к ней Ашот, — принеси нам чаю в беседку, а мы пока с Петром заглянем в парник, полюбуемся твоими цветами. Она у меня знаешь какой садовод? — не без гордости сказал он.

Девочка опустила глаза, развернулась и скрылась в доме. А они направились к приземистому парнику. За дощатой дверью скрывалось маленькое средиземноморье, как сказал Ашот. Обильно политая земля парила, прогретый воздух, насыщенный водой, благоухал такими ароматами, каких Пётр не встречал даже в ботаническом саду. Цветов было немного, но такое потрясающее разнообразие. Ашот пригласил войти Петра, вошёл вслед за ним и прикрыл дребезжащую дверь.

— Полюбуйся, — смачно втягивая в себя воздух, предложил он.

— Вы это всё продаёте? — У Пётра перехватило дыхание.

— Нет, цветы для продажи брат привозит с оптовой базы, отсюда ни одного не продали. Полюбуйся ими, как они прекрасны. Там, в дальнем углу, у нас пять сортов роз, здесь орхидеи. Не поверишь, для дочери держу парник. Она сама у меня как цветок, без матери, боюсь, как бы не завяла или не срезал бы какой-нибудь смазливый чурбан. Тяжёл груз отца, — грустно улыбнулся Ашот.

В это время Карина внесла поднос с чашками, чайником, поставила на стол и быстро убежала. Не успел Пётр сесть за стол, как она вновь появилась опять с подносом, на котором были блюдца с печеньем, засахаренными сухими фруктами, вареньем.

— Попробуй варенье из грецкого ореха, Карина сама варила. Пальчики оближешь, а может, даже гору Арарат увидишь, так вкусно. А ты, девочка, не убегай, посиди с нами. Вот видишь, Пётр тоже любит цветы, я ему срезал пяток с твоего любимого куста, надеюсь, не будешь на меня сердиться?

— Мы уже знакомы, — потупившись, сказала Карина, её голос, чуть глухой, был проникновенным, глубинным. Пётр невольно поднял голову и засмотрелся на неё. Настоящая восточная красавица, мягкое округлое лицо, большие выразительные глаза, чувственные губы застыли в смущённой улыбке.

— Извините, я что-то не припоминаю, когда мы познакомились? — Пётр покраснел, невольно прикрыл подбитый глаз рукой.

— Вы у нас урок проводили по рисунку в художественной школе.

— Что-то такое было, но всего один раз, — не сводя с неё глаз, быстро проговорил юноша. — А практику я проходил в средней школе.

— Да, один раз, но мне понравилось, как вы рассказывали про художников и простой карандаш.

— Так вы ходите в художественную школу?

— Вах, ты бы видел, как она рисует! У меня даже кот плакал, когда увидел её маленькую мышь.

— Почему плакал? — растерялся Пётр.

— Как живая была, съесть не смог, расстроился, — рассмеялся Ашот. — Каринушка, садись, помоги мне разлить чай.

Девушка присела, посмотрела на Петра, отчего он покрылся испариной.

— День сегодня очень жаркий. — Он невольно вытер шею.

— Ой, не говори. Думал, не достою до обеда. На рынке особенно палило. — Ашот достал платок, вытер лоб, лицо, потом обратился к дочери: — Девочка, может, ты покажешь свои рисунки?

— Ой, папа, зачем?

— Зачем, зачем, — повторил он. — Рисуешь для чего? Для кого? Люди должны видеть, любоваться. Прекрасное знаешь как людей облагораживает? Неси, не спорь с отцом.

Девушка вздохнула, скинула полотенце, разложенное у неё на коленях, встала и тихо ушла.

— Я, знаешь, не всегда цветами торговал, музыкантом был, но как умерла жена, мать Карины, моя ласточка, чуть в безумие не впал, не знал, что делать. Не поверишь, работать не мог, инструмент с тех пор в руки не беру.

— Какой инструмент?

— Виолончель, мне её подарил мой дед, она у него от прадеда. Певучая, звук — хрусталь, красивая, как женщина из сказки. Я как её в руки брал, комок в горле застревал, слёзы выступали, так волновался.

— А что сейчас?

— Боюсь, — коротко бросил он. — Цветами стал торговать из-за розария, моя незабвенная супруга очень любила этот цветок, вот я и посадил, а жить не на что. Пытался устроиться то дворником, то грузчиком, то фотографом в ателье, ничего не получилось, немного поработаю, ухожу. С моими пальцами какой я грузчик, а фотографом не получилось от творческой невысказанности. Придут люди, я их по два часа рассаживал, начальник недоволен, план срываю. Не понимает он, чёрствая душа, что людям надо память сделать, а не план, пришлось уйти. Хорошо хоть, родственники помогли, вот так и живём, одна моя надежда и окно в мир — Каринушка.

В это время вошла девушка с тремя пухлыми папками. Она аккуратно положила их на пустующий стул, взяла одну, развязала узел и протянула Петру. Он взял папки, невольно коснувшись её руки, светлая кожа с лёгким кремовым оттенком была нежной, прохладной. От прикосновения он вздрогнул, глянул на лицо девушки, она смотрела на него, улыбаясь, одной рукой поправляя прядь волос. И вновь Петра окатило теплом, радостным, бередящим его душу.

Он открыл папку и опешил. Рука настоящего художника, уверенная, бегущие линии складывались в великолепные портреты, искренние, чистые, мелкие огрехи лишь усиливали впечатление. Юноша забыл про чай, про сидящих за столом, он с жадностью рассматривал каждый рисунок, а когда поднял голову, то увидел светящегося Ашота и девушку, смотрящую на него с такой нежностью, что он совсем растерялся.

— Ты, главное, сразу ничего не говори, выпей немного чая, — суетился хозяин дома.