Читать книгу 📗 Дверь в стене - Уэллс Герберт Джордж

Через несколько часов Поллок с чувством неимоверного облегчения смотрел, как плоское болотистое побережье Сулимы отдаляется от него, на глазах сокращаясь в размерах. Фарватер, прорезавший длинную полосу прибоя, с каждой минутой становился все уже, пока пена не сомкнулась в сплошную белую линию, отсекая Поллока от всех его бед и тревог. Постоянный гнетущий страх начал мало-помалу утихать. В Сулиме, где воздух был насквозь пропитан верой в неодолимые злые чары духа Поро, Поллок и сам проникся суеверным ужасом перед великой беспощадной силой, от которой нигде нельзя укрыться. Но теперь царство воинов-поро превратилось в ничто – в черную закорючку между морем и тающими вдали сизыми холмами страны менди.

– Прощай, поро, – промолвил Поллок, – прощай навек. И никаких «до свидания»!

Капитан вышел на палубу, остановился рядом с Поллоком, пожелал ему доброго вечера, свесился за фальшборт и сплюнул в пену за кормой – по-видимому, в знак того, что между своими церемонии ни к чему.

– Я тут на пляже подобрал одну диковину, – сообщил он, – никогда не подозревал, что в этой части океана развлекаются такими штуками.

– Любопытно, что бы это могло быть?

– Вяленая голова, – сообщил капитан.

– Что?!

– Человеческая голова… скорее копченая. Явно принадлежала одному из колдунов-поро – физиономия вся изукрашена насечками. Эй, что это с вами? Ничего? С виду не слабонервный, а вон как позеленели… Черт, дошло! Вы не выносите качки. Угадал? Прямо в лице переменились, ей-богу!.. Да, так эта голова, про которую я начал рассказывать, оказалась со странностями. Я поместил ее вместе с разными гадами в банку со спиртом у себя в каюте – спирт всегда у меня под рукой для подобных курьезов, – и будь я проклят, если голова сама собой не перевернулась вверх тормашками! Эй, да что с вами?

Поллок издал дикий крик, вцепился себе в волосы и побежал к кожуху гребного колеса – не иначе как с намерением прыгнуть за борт, – потом вдруг опомнился и повернулся лицом к капитану.

– Эй, там! – гаркнул капитан. – Джек Филипс, смотри, чтоб он не приближался ко мне! Стоять! Ни шагу вперед, мистер! Что с вами творится? Вы в своем уме?

Поллок поднес руку к виску. Объяснять что-либо было бесполезно.

– Боюсь, иногда на меня находит, – виновато сказал он. – Головная боль. Ни с того ни с сего. Прошу великодушно простить. – Он был белый как полотно и весь в испарине.

В ту минуту Поллок ясно осознал, насколько рискованно давать окружающим повод усомниться в своем здравомыслии, и попытался как можно скорее вернуть расположение капитана: терпеливо отвечал на сочувственные вопросы и покорно внимал советам – даже подержал за щекой ложечку чистого бренди. Выправив ситуацию, Поллок проявил большой интерес к частному коммерческому предприятию капитана – торговле заморскими редкостями. А тот, успокоившись, вновь принялся в подробностях описывать голову поро. В продолжение всего разговора Поллок боролся с навязчивой идеей, будто пароход прозрачен, как стекло, и он отчетливо видит у себя под ногами капитанскую каюту, и запрокинутое кверху лицо, и страшный неотступный взгляд.

Короче говоря, на пароходе Поллоку пришлось чуть ли не тяжелее, чем в Сулиме. Днем нужно было постоянно сдерживаться, чтобы не выдать себя, хотя голова поро занимала все его мысли и повсюду ему мерещилась. По ночам его изводил прежний кошмарный сон, возвращавшийся снова и снова, пока Поллок отчаянным усилием воли не заставлял себя проснуться – с ощущением, что в горле застрял беззвучный хриплый крик и все тело парализовано страхом.

В Батерсте Поллок пересел на пароход до Тенерифе, оставив позади реальную голову поро, но не свои ночные кошмары и ноющую боль в костях. В Тенерифе Поллок снова пересел – на кейптаунский лайнер, – однако мертвая голова не оставляла его в покое. Он пробовал отвлечься на карты, попытался освоить шахматы, даже начал читать книжки, хотя от выпивки благоразумно воздерживался. Все впустую – в любой округлой тени, в любом темном шарообразном предмете, попавшем в поле его зрения, ему чудилась голова: он ясно видел ее! Поллок хорошо понимал, что его предательски обманывает собственное воображение, тем не менее иногда ему казалось, будто и судно, на котором он плывет, и пассажиры, и матросы, и бескрайний океан – будто все это лишь жиденькая, призрачная завеса между ним и адской реальностью; а колдун-поро, то и дело просовывающий сквозь завесу свое дьявольское лицо, и есть реальность, единственная и неоспоримая. Тогда Поллок вскакивал и начинал ощупывать первые попавшиеся предметы, пробовать что-то на вкус или на зуб, подносить к руке горящую спичку или колоть себя иголкой.

Так, в беспрерывной молчаливой борьбе со своим воспаленным воображением, Поллок достиг берегов Англии. Он сошел с корабля в Саутгемптоне, на поезде доехал до Лондона и с вокзала Ватерлоо отправился кебом прямо в Корнхилл – уладить дела в банке. И пока он наедине беседовал с управляющим, отрезанная голова, словно экзотическое украшение, свисала с каминной доски из черного мрамора, роняя на решетку капли крови. Поллок своими ушами слышал приглушенный стук капель и своими глазами видел красные потеки на решетке.

– Красивый папоротник, – одобрительно кивнул управляющий, проследив за его взглядом. – Правда, из-за него решетка быстро ржавеет.

– Очень, – обрадовался Поллок, – очень красивый папоротник! Да, кстати… Вы не посоветуете мне доктора… специалиста по нервным расстройствам? У меня случаются… как это?.. галлюцинации.

Голова зашлась в диком хохоте. Поллок удивился, что управляющий ничего не замечает. А изумленный управляющий не сводил глаз с его лица.

Записав адрес доктора, Поллок вышел на Корнхилл-стрит. Кебов было не видно, и он пешком пошел на запад, в конец улицы, где попытался перейти через дорогу на оживленном перекрестке возле резиденции лорд-мэра. Задача, надо сказать, не из легких даже для бывалого лондонца – кебы, грузовые и почтовые фургоны, кареты, омнибусы текут там нескончаемым потоком; для вновь прибывшего из малярийного безлюдья Сьерра-Леоне разобраться в этой кутерьме и не сойти с ума практически невозможно. Но если ко всему вышеперечисленному прибавить скачущую, словно каучуковый мяч, голову, которая лезет вам под ноги и оставляет на земле алые пятна крови, надеяться на благополучный исход тем более не приходится. Стараясь не наступить на чертову башку, Поллок прыгал то на одной ноге, то на другой и наконец в бешенстве пнул ее. В следующую секунду он получил страшный толчок в спину и взвыл от жгучей боли в руке.

Как потом выяснилось, оглоблей омнибуса его опрокинуло наземь и три пальца на левой руке попали под копыто – те самые три пальца, которые во время стычки в хижине он отстрелил у колдуна-поро. Прохожие извлекли Поллока из-под лошади и обнаружили в раздробленной кисти смятую записку с адресом доктора.

На день-другой все прочие ощущения отступили перед сладковато-едким запахом хлороформа, болезненными, но не вызывавшими боли манипуляциями, обездвиженностью и неспособностью самостоятельно есть и пить. Потом поднялась температура, Поллока стала мучить жажда – и ночные кошмары возобновились. Только тогда он по достоинству оценил дарованную ему короткую передышку.

– Если бы мне раздробило не пальцы, а череп, с наваждением было бы покончено раз навсегда, – изрек Поллок, задумчиво разглядывая подушку, принявшую в полумраке форму головы.

Улучив удобную минуту, Поллок рассказал доктору о своем расстройстве. Он вполне отдавал себе отчет в том, что сходит с ума и самому ему с этим не справиться. Доктору он представил дело так, будто бы стал свидетелем ритуального обезглавливания в Дагомее^[73] и с тех пор его преследует видение отрубленной головы. Докладывать, как все было на самом деле, он не собирался. Доктор сдвинул брови и, поразмыслив, осторожно спросил:

– Скажите, какое место отводилось в вашем детстве религиозному воспитанию?

– Весьма незначительное, – ответил Поллок.

По лицу доктора пробежала тень.