Читать книгу 📗 "Год без лета (СИ) - Чайка Дмитрий"
— Где мой сын? — спросил Строфий, одетый в побитый бронзовый доспех, смотревшийся просто убого рядом с той роскошью, в которую облачился царь Спарты.
— Он умер, — коротко ответил Орест. — Я похоронил его, как подобает сыну царя. Правда, погребального пира справить не смог, прости. Нечем было угостить людей. Но я тебе клянусь, я почту его память.
— Он погиб в бою? — лицо Строфия окаменело.
— Я его убил, — спокойно сказал Орест. — Он не хотел вести врага на родную землю.
— Значит, он у меня не совсем пропащий был, — с облегчением выдохнул царь. — Выходи биться, сволочь. Хочу пустить тебе кровь, я долго этого ждал. Бьемся по старине, без этих новых штучек.
Ущелье шириной в сотню шагов перегорожено воинами поперек. Тысячи людей заполняют его, сделав преимущество иллирийцев совершенно иллюзорным. Здесь будут биться щит на щит, копье на копье, меч на меч. Два благороднейших воина из царского рода начнут сражение, а боги выскажут свою волю, даровав победу одному из них.
Старинный обычай стал понемногу забываться, но только не здесь, в захолустье. Два закованных в бронзу бойца смотрели друг на друга через край щита, и приготовились метнуть копья. Строфий старше и опытней. Он невероятно силен, но Орест моложе и быстрее. Вот поэтому копье царя Фокиды пролетело, лишь скользнув по щиту микенца. Орест вовремя отклонился в сторону. Его ответный бросок Строфий принял на щит, и несколько слоев кожи оказались пробиты насквозь.
— Хороший бросок! — восторженно заревели иллирийцы.
И впрямь, пробить склеенную воловью кожу может только лучший из воинов, с детства учившийся этому мастерству. Строфий попытался вырвать копье, но тщетно. Да и Орест не дал ему этого сделать. Он налетел коршуном на своего дядю, обрушив на него удар меча. Царь кое-как отбил выпад, но щит оказался слишком тяжел. Нелегко управляться с таким, когда копье тянет руку к земле. Его ответный удар Орест отвел в сторону. Дядя попытался снова поднять ставший неподъемным щит, но он не успел. Царевич неуловимым движением ужалил его острием меча. Строфий застыл, схватившись за горло, из которого толчками била алая кровь, а потом упал лицом вниз.
— Вот так, — сказал Орест, в тоне которого не было и капли радости.
— А со мной хочешь подраться, малыш? — услышал он голос Меналая.
— В другой раз, дядя, — ответил Орест. — Не нужно испытывать милость богов. Они уже явили сегодня свою волю. Вам конец.
— Ну, это мы еще посмотрим, — пообещал Менелай и заорал. — Щиты сомкнуть!
Две человеческих волны нахлынули друг на друга, встретившись там, где лежало тело убитого царя. Первые ряды погибли сразу же, слишком силен был удар. Мертвые люди стояли, пронзенные копьями, раздавленные в неимоверной давке. Раненые не шевелились, тесно прижавшись к убитым. У них даже дышать едва получалось, они только хрипели, пуская кровавые пузыри. Совсем скоро бой стих сам собой, ведь враг не мог дотянуться до врага, а воины не могли поднять оружия. Людские волны разошлись, чтобы унести убитых. Солнце садилось. До предела уставшие воины опустились на камни, чтобы хоть ненадолго смежить глаза. Утром они встретятся снова.
* * *
В то же самое время. Пер-Рамзес. Нижний Египет.
Чати Та стоял перед повелителем, склонив голову и покорно сложив руки на животе. Он немолод, как немолод и сам фараон. Им обоим идет шестой десяток, и они вместе уже без малого четверть века. Они многое прошли и видели всякое, но так плохо дела в стране Та-Мери не шли еще никогда. Большой голод все-таки пришел, и ни конца, ни краю ему пока нет.
— Южное царство бедствует, государь, — глухим голосом говорил Та. — Урожаи скудные, а зимние дожди залили землю ядом. Люди видели, как деревья сбросили листья, и они в ужасе. Собрать положенное мы не можем.
— Собирайте, — с каменным лицом ответил Рамзес. — Если нужно, веди воинов вместе с писцами.
— Будут бунты, о сын Ра, — упрямо ответил чати. — Да, мы подавим их, но этим воспользуются слуги Амона. Они уже вовсю говорят, что боги наслали наказание на Землю Возлюбленную из-за того, что нарушен установленный порядок вещей.
— Что они имеют в виду? — удивленно посмотрел на него Рамзес. — Неужели они осмелились…?
— Осмелились, мой господин, — невесело усмехнулся Та. — Они намекают, что если сыну Ра нужна поддержка, то они готовы ее предоставить. А иначе они не станут останавливать гнев толпы, которая считает, что живой Гор плохо исполняет свой долг.
— И чего они хотят? — зло прищурился Рамзес.
— Они хотят, чтобы был восстановлен старинный обычай, — глухо ответил Та. — Они призывают к порядку вещей, установленному при сотворении мира. Требуют, чтобы Сын Ра возвратил сан Первосвященника урожденному слуге Амона. Ибо гнев бога за такое самоуправство и отвернул от людей солнечный лик. Так они говорят, величайший…
— А они не требуют, случайно, чтобы я возвратил из ссылки Рамсеснахта? — начал закипать фараон.
— Я не осмелился передать их слова, — стыдливо отвел глаза Та, — но да, господин, потребовали. Они сказали, что он ушел не по своей воле, что враги вынудили его просить отставки. И что достойной наградой за такое унижение для него станет должность первого жреца Амона.
— Какая наглость, — выдохнул Рамзес, не веря тому, что услышал. — Да как они смеют!
— Это не все, господин, — глухим голосом продолжил Та. — И еще жрецы требуют поменять всех слуг богини Нейт. Они считают, что те пособники чужаков.
— А иначе? — прищурился фараон.
— А иначе, говорят они, бог Амон-Ра никогда не явит свой лик Стране Возлюбленной. Мгла и голод будут вечно терзать нашу землю.
— Но если они скажут такое на ступенях храма, то это… это же приведет к бунту! — фараон побледнел и вцепился в подлокотники своего кресла.
— Именно так, государь, — подтвердил чати. — И я боюсь, что тогда даже войско не поддержит тебя. Разве что наемники, но сколько их.
— Иди, Та, — махнул рукой фараон. — Я позову тебя. Мне нужно подумать.
* * *
Лаодика закусила губу от обиды. Да, она не так хороша, как юные флейтистки, живущие в Доме Женщин, ведь она за эти годы родила троих детей. Почему муж стал так холоден с ней? Он не удостаивает ее разговором, он даже не смотрит больше в ее сторону. Он без объяснений пропустил положенные дни в ее покоях, а его слуги ничего толком не говорят. Они либо виновато отводят глаза, либо откровенно торжествуют, как будто знают что-то такое, что неизвестно ей самой. Впрочем, после нескольких кошелей серебра и недели томительного ожидания, она все поняла. Джети, ее придворная дама-египтянка, разнюхала все, что произошло во дворце. Она купила кое-кого из писцов в канцелярии самого фараона.
— Вот так, госпожа, — закончила свой рассказ Джети. — Получается, снова жрецы Амона большую силу почуяли. Думают, их время настало.
— Слухи уже давно шли, — Лаодика наморщила гладкий, как у мраморной статуи лоб. — Они там копошились, как клубок змей, а теперь вон чего удумали.
— Да как же, госпожа! — с испугом посмотрела на нее Джети. — Ведь и правда, бог Амон спрятал от людей свой лик. Голод вокруг.
— Мне про это все известно, — поморщилась Лаодика, которая не так давно побеседовала с племянником Астианактом, приехавшим навестить мать. — Солнце на своем месте, и оно никуда не делось. Тучи закрывают его. Жрецы лгут, Джети. Они хотят воспользоваться этой бедой, чтобы вернуть себе власть.
— Да что вы говорите такое, госпожа! — перепугалась придворная дама. — Разгневался бог, все это знают. И как не страшно вам говорить такое!
— Где сейчас государь? — спросила Лаодика.
— Он в своих покоях был, — уверенно ответила Джети.
— Украшения, воротник и мою свиту, — приказала Лаодика, и та в ужасе уставилась на нее.
Прийти без приглашения к сыну Ра! Немыслимо! Тем не менее, придворная дама не посмела перечить самой хемет-несут, и совсем скоро царица стояла у дверей покоев своего мужа, где до этого ни разу не появлялась без приглашения. Она даже не взглянула на охрану, которая нерешительно мялась, не зная, как ее остановить, толкнула дверь и вошла. Огромная комната была разделена множеством колонн, крадущих пространство. Росписи стен, медные сосуды, стоявшие в углах, и вычурные жаровни радовали бы глаз своей изысканной роскошью, но сегодня Лаодике было не до этого. Ей было страшно. Страшно, как никогда в жизни.
